Из тюрьмы на кладбище. Как украинские и московские анархисты превратили похороны Кропоткина в митинг

В конце ноября 1920 года правительство УССР разорвало военно-политическое соглашение с махновцами и разгромило анархическое движение в Украине. В тюрьмах оказались сотни анархистов. Вскоре сорок таких деятелей были высланы в Москву в распоряжение ВЧК. Среди них были лидеры Конфедерации анархических организаций Украины (КАУ) "Набат" и все представители махновщины, находившиеся в Харькове в момент ареста. Опытные пропагандисты и устроители, идеологи и практики, участники многолетних боев против красных и белых режимов.

Но держать их за решеткой руководителям РСФСР было не очень удобно. Победив белых, большевистское руководство снова начало строить планы революции в Европе и надеялось сделать из западных анархистов своих союзников. Следовательно, репрессии против анархистов России и Украины нужно было сократить. И в январе 1921-го "набатовцев" начали увольнять. Конечно, не всех, а только "менее опасных", и, конечно, увольнять не "вообще", а под подписку о невыезде из Москвы.

Оказавшись на свободе, украинские анархисты снова принялись за распространение своих идей. Парадоксально, но поначалу им пришлось столкнуться чуть ли не с противодействием со стороны своих русских единомышленников. Вот как об этом упоминал "набатовец" Анатолий Горелик: "Бросьте думать о работе в Москве. Москва – центр большевиков. Москва – красная, в ней анархистам нет места". "Это тебя не Украина. Скоро опустишь крылья" – отвечали мне более или менее видные анархисты, когда я задавал им вопросы относительно анархической работы в Москве. И действительно, первое время пришлось прошибать лбом стену… в московской анархической среде. С кем я ни говорил о работе, я встречал [только] подбадривающую улыбку или еще хуже ".

Но прошло всего несколько недель и пропаганда уволенных "набатовцев" начала давать результаты. Тот же Горелик так описывал свою деятельность в феврале 1921-го: " Не было почти ни одного фабрично-заводского собрания, куда бы ни приглашали анархистов. Каждый вечер рабочие заполняли Леонтьевский и районные клубы анархистов. Сергиеве, и во всех высших учебных заведениях, где мне приходилось читать лекции и выступать на митингах и собраниях, повсюду были набиты аудитории, повсюду были серьезные дебаты и вопросы ".

Так, с легкой руки украинских "набатовцев" анархическое движение в Москве испытало новый всплеск активности в начале 1921 года.

В самый разгар этой активности из подмосковного города Дмитрова пришло известие: умер Кропоткин.

Имя Петра Алексеевича Кропоткина было известно не только в бывшей Российской империи, но и во всех странах мира. Он родился в богатой аристократической семье, имел возможность сделать скорую карьеру в любом ведомстве, но 18-летним юношей предпочел стать простым казачьим офицером на далекой сибирской окраине. Его предки гордились тем, что ведут свой род от Рюриковичей, сам же Кропоткин никогда не пользовался княжеским титулом. Он много занимался наукой и внес весомый вклад в развитие геологии, географии, истории, биологии, литературоведения, став одним из последних ученых-энциклопедистов в истории человечества. И в то же время он был одним из виднейших социалистов и революционеров своего времени, создателем теории анархического коммунизма, которая на рубеже 19-20 веков имела миллионы активных сторонников.

В дополнение к перечисленным добродетелям это был еще приятный в общении человек. Например французский писатель Ромен Роллан писал: " Я очень люблю Толстого, но мне часто казалось, что Кропоткин был тем, о чем Толстой только писал.

Кропоткин отличался принципиальностью, что и подтвердил по возвращении из 40-летней эмиграции в Россию в июне 1917-го. Получив предложение Александра Керенского получить во Временном правительстве хоть какой министерский пост, 74-летний деятель отказался: " Я считаю ремесло чистильщика бот более честным и полезным ". Но это не помешало ему выступить на стороне Временного правительства в "украинском вопросе": не разобравшись в основных требованиях украинского национально-освободительного движения и, в частности, решениях УЦР, убежденный федералист Кропоткин написал эмоциональное письмо по сути таким же к тому времени убежденным федералистам из Украины с призывом " Не рвите вековой ". Правда, тогда письмо не было передано адресатам, но это уже было решение членов Временного правительства, которые именно отправлялись на переговоры в Киев.

Своим убеждением Кропоткин оставался верен до конца. Отвергая привилегии, всю жизнь рассматривая любое государство только как источник зла и насилия, он и при большевиках не принимал никаких спецпайков и спецквартир в Кремле, отказывался от спецлечения и даже от предложений отпечатать его книги в государственных издательствах. При этом в ленинцах он все-таки видел пусть бывших, но все же революционеров и пытался достучаться до их совести. За 1919 и 1920 годы Кропоткин написал несколько писем Ленину, убеждая его отказаться от системы "красного террора" и заложничества, которые назвал " возвратом к худшим временам Средневековья и религиозных войн "; " Полиция не может быть строительницей новой жизни. А между тем она становится теперь верховной властью в каждом городе и деревушке. Куда это ведет Россию? – К самой злостной реакции "; " Если настоящее положение продлится, то само слово "социализм" обратится в проклятие ". Ленин прочитал эти письма, но ответить на них не изволил…

О настроениях Кропоткина в последний период его жизни оставил воспоминания Всеволод Волин, один из лидеров КАУ "Набат". В начале ноября 1920 года, уволившись из ЧК и готовясь вернуться в Украину, Волин отправился в Дмитров – посетить своего учителя. В беседе " Кропоткин с глубокой болью говорил о том, что партийно — политический, государственный путь нашей революции сделал ее " типично неудачной революцией " и высказал опасения за возможность глубокой реакции. проговорил: "Ну, ну, езжайте, езжайте туда, если там творится наше дело".

Через три месяца Кропоткин умер.

Эта новость стала известна в Москве в тот же день, то есть 8 февраля. Сразу образовалась Комиссия анархических организаций по устройству похорон Кропоткина. На первом же заседании она отклонила предложение Московского совета провести все траурные церемонии за государственные средства. Вечером представитель комиссии Ефим Ярчук отправил телефонограмму на имя председателя Совнаркома Ленина с просьбой освободить на время похорон Кропоткина находящихся в московских тюрьмах анархистов. Комиссия ручалась, что все они потом возвратятся под арест.

Рассмотрение необычной просьбы затянулось. Совнарком передал его в Президиум Всероссийского ЦИК. Через два дня руководство советского "парламента" постановило, что не возражает против увольнения, но поручило вынести окончательное решение ВЧК "по своему усмотрению". Чекистам понадобилось еще больше времени: фактически, еще вечером накануне похорон никакого решения ВЧК не приняла.

Тем временем 10 февраля гроб с телом Кропоткина был отправлен в Москву. В Дмитрии покойного хорошо знали: несмотря на возраст и болезни, Кропоткин принимал посильное участие в общественной жизни города. Участвовал в создании и деятельности Дмитровского союза кооперативов, помогал организации местного краеведческого музея, пользовался любовью и уважением. Проводить его в последний путь в Дмитрове пришли сотни людей.

В Москве гроб был установлен в Колонном зале Дома Союзов. Здание профсоюзов впервые использовалось для прощания с умершим политическим деятелем, и эта первая траурная церемония была совсем не похожа на все последующие. Зал был украшен черными флагами. Никаких военных или милиционеров – порядок обеспечивали добровольные помощники Комиссии по организации похорон. У гроба стоял почетный караул анархистов — москвичей и украинских "набатовцев". А в Дом Союзов утром и до позднего вечера шли и шли люди, тысячи людей, рабочие и служащие, студенты и красноармейцы, беспартийные и члены разных политических организаций, от анархистов до рядовых большевиков.

Тем временем шла борьба за освобождение на один день заключенных. 11 февраля в ответ на очередной запрос ВЧК сообщила, что выпустит только тех, кого она сама считает анархистами и только на несколько часов. После этого в центре Колонного зала было установлено "флаг протеста": огромное черное полотнище с надписью " Требуем освобождения анархистов из тюремных застенков, борющихся за идеи Кропоткина – анархии ". Чекисты потребовали убрать флаг, но затем анархисты вернули его, поставив рядом охрану.

В преддверии дня похорон была напечатана однодневная газета " Анархические организации памяти Петра Алексеевича Кропоткина. 1842-1921 ". Ее 40-тысячный тираж предназначался для бесплатной раздачи на улицах Москвы. Готовились и чекисты. Честное слово заключенных и поручительство их товарищей на свободе казались недостаточной гарантией. Поэтому в вузах составлялись списки студентов-анархистов, которые добровольно согласились стать заложниками: если бы освобожденные анархисты исчезли после похорон, эти молодые люди подлежали немедленному аресту. Эта история стала известна только в середине 1990-х со слов Татьяны Гарасевой, последней участницы похорон Кропоткина, в то время 19-летней студентки Московского университета.

Наконец-то наступил 13 февраля, день похорон. С самого утра у Дома Союзов собирались печально торжественные колонны участников траурной демонстрации. Но начало церемонии задерживалось, поскольку ВЧК так и не обнаружила ни одного анархиста, достойного отпущения хотя бы на сутки: чекисты утверждали, что в тюрьмах у них "сидят одни бандиты". Это могло вызвать новый скандал. В толпе шептали, что ЧК нарушает обещание властей. Александра Кропоткина, дочь Петра Алексеевича, сообщила представителям ВЧК, что комиссия по организации похорон с согласия родственников покойного намерена демонстративно убрать все венки и флаги РКП(б) и советских организаций. Едва ли это удалось бы сделать мирным путем, а крайними за беспорядки в центре Москвы оказались бы сами чекисты.

Через полчаса после получения ультиматума ВЧК сдалась: в Дом Союзов из Бутырской тюрьмы была доставлена группа анархистов. Из нескольких десятков заключенных были освобождены только семь человек, члены КАУ "Набат" Арон и Фаня Бароны, Александр Гуевский, Давид Коган, Марк Мрачный, Алексей Олонецкий и Ольга Таратута. Участник событий Анатолий Горелик вспоминал: " Обросшие, бледные, они напоминали каторжников царских времен. Особенно ужасен был вид Алексея Олонецкого ". Но именно эта измученная семерка анархистов из Украины взялась за гроб и несла его весь путь к Новодевичьему кладбищу, не уступив никому почетного права на свою печальную ношу.

Шествие было грандиозное, число ее участников оценивалось от 50 до 100 тысяч человек. Движение сопровождалось пением песен. Традиционных революционных песен и таких, в которых на старые мелодии были положены новые слова:

Наш Ленин испугался, издал манифест

Мертвым все почести, живых под арест ";

Нас давит, товарищи, власть коммунистов,

Чекист – враг, царящий повсюду ".

Дважды демонстрация делала остановку. Сначала у дома-музея Льва Толстого, где в знак уважения перед всемирно известным писателем и христианским анархистом участники шествия склонили свои флаги и транспаранты. Второй раз — перед Бутырской тюрьмой, где вместе с заключенными спели "Марш анархистов".

Это была последняя легальная демонстрация анархистов в Москве и, как известно, последняя легальная демонстрация небольшевистской политической силы за долгие десятилетия советской власти. Следующая состоялась только в 1987 году.

Шествие дошло до Новодевичьего кладбища, где состоялся митинг. Открыл его известнейший русский анархист-синдикалист Григорий Максимов, затем выступили представители анархических организаций, левых эсеров, меньшевиков, РКП(б), Коминтерна. Последним выступал лидер "Набата" Барон, и именно язык представителя анархистов Украины запомнился присутствующим лучше. Вот, например, как писал об этом сотрудник аппарата Коминтерна, бывший анархист и будущий заключенный сталинских тюрем Виктор Серж: растоптавший революцию. Неустрашимый и пылкий, он, казалось, сеял новые бури ".

После похорон анархисты провели гражданскую панихиду в своем клубе в Леонтиевском переулке, а вечером состоялось еще одно собрание, на этот раз тайное: активисты "Набата" заслушали доклад своего товарища, который только что приехал из Харькова, о работе по восстановлению организации и пропаганде.

Около полуночи освобожденная семерка "набатовцев" направилась под арест. Сделать это оказалось непросто, о чем вспоминал Марк Мрачный: " Вот уж Лубянка №2. Мы гурьбой подошли к главному входу, но часовой нас грубо окрикнул, а когда мы заявили, что пришли обратно в тюрьму, решил, видно, что мы шутим над ним или с ума сошли ". Часовой долго требовал пропуск, но в конце концов согласился вызвать коменданта, и только после этого вопрос был улажен: анархисты вернулись в камеру.

Так закончился этот день 13 февраля 1921, день похорон Кропоткина.

При подготовке статьи использовались материалы Ярослава Леонтьева и Андрея Федорова.