"Замок Черномора". Как пьяные большевики дом Грушевского сожгли
Фамильный дом сгорел вместе с двумя коллекциями украинского искусства
Самые страшные времена большевистской осады Киева начались с 6 на 7 февраля (с 24 на 25 января) 1918-го тревожным затишьем. Уже несколько дней горожане не жили, а существовали в ожидании завершения невиданного ранее хаоса. Лавки закрылись, трамваи остановились, с электричеством и водой были постоянные перебои, пресса не выходила. Отчаяния в перерывах между очередями обстрелов совершали короткие вылазки в поисках продовольствия и свежих новостей. В уличных разговорах все чаще звучало имя Михаила Грушевского.
Угрожающие слухи о намерении большевиков разгромить квартиру главы Украинской Центральной Рады до жильцов его доходного дома на пересечении улиц Паньковской и Никольско-Ботанической дошли еще накануне рокового 7 февраля. В квартире Грушевских на шестом этаже, на чердаке и в вестибюле дома подстерегала военная стража. К охране присоединился также Оборонный комитет, члены которого по очереди круглосуточно караулили у замкнутого парадного входа.
Часть жителей встретили утром 7 февраля в подвале. Их беспокойный сон постоянно прерывал протяжный вой собаки, монотонно стонавшей всю ночь. За считанные часы "красавчик"-дом, гордость Михаила Грушевского, станет легкой добычей большевиков.
Утреннее затишье закончилось, около полудня обстрелы района возобновились. Снаряды разрывались совсем близко. Первым пострадала крыша дома доктора Иосифа Юркевича на Паньковской, 8. Следующий взрыв произошел крест-накрест дома Грушевских — на маленькой усадьбе Варвары Скибицкой. Через несколько минут оттуда, как мыши, выбежали женщины с узлами и побежали по улице вниз. Еще один снаряд разорвался прямо над крышей дома Грушевских на стороне улицы Ботанической, ослепив на миг жителей верхнего этажа. Вспышку из спрятанного во дворе флигеля увидели сестра Михаила Грушевского Анна Шамрай и его невестка Ольга Грушевская.
Обстрел большевики совершали с бронепоезда из колеи между товарной станцией и пассажирским железнодорожным вокзалом, прямо напротив дома, на расстоянии менее 1 км. Через несколько часов не очень ловкие, а по некоторым показаниям даже пьяные артиллеристы все же пристрелялись. В 15:30 в возвышавшийся на холме фамильный дом Грушевских один за другим попали несколько 3-дюймовых зажигательных снарядов. Сразу произошел масштабный пожар, не оставивший никакого шанса на спасение.
В последний момент перед взрывами выскочили из своих жилищ жена Михаила Грушевского Мария Сильвестровна и его дочь Екатерина, Василий Кричевский с женой Евгенией и младенцем на руках, их квартирант молодой художник Анатолий Петрицкий. Жители, скопившиеся в подвале дома, услышав о пожаре, тоже выбежали: кто на улицу, кто на гору к своим еще не охваченным огнем квартирам с надеждой спасти имущество. Парламентер от домового комитета стремглав помчался к железной дороге, отчаянно пытаясь уговорить обстреливавших матросов прекратить его хоть на некоторое время, чтобы люди смогли эвакуироваться. Но большевики были неумолимы: по их намерениям дом подлежал немедленному уничтожению.
Михаил Грушевский находился в тот момент на заседании Украинской Центральной Рады, которая продолжала работать изо дня в день среди канонады. Напуганные Мария Сильвестровна и Екатерина Грушевские нашли убежище во флигеле усадьбы и оттуда позвонили в Педагогический музей. По воспоминаниям их служанки, Текли Чик, вскоре их вывезли военные, надев солдатские шинели.
На холмике во дворе дома собралась небольшая группа людей: родственники Михаила Грушевского, семья Василия Кричевского и его брат Федор, проживавший во флигеле Паньковской, 9 с женой Лидией Старицкой, и Анатолий Петрицкий. Группой уговаривали смертельно побледневшего Кричевского зайти во флигель и не смотреть, как в огне исчезает собранная им коллекция украинского искусства. За злой иронией у него остался в руках только ключ от входной двери квартиры, к которой было уже не вернуться, и несколько старинных дукачей, случайно оказавшихся на дне соломенной коробки, в которую торопливо жена бросила несколько детских пеленок. Петрицкий успел смахнуть со стены три фотографии – отца, матери и брата.
В это же время один из обитателей обстреливаемого дома, член Центрального Совета Михаил Корчинский по привычке собирался выбежать на обед домой. Но уличная стрельба заставила его изменить маршрут на Паньковскую, 9. В воспоминаниях, опубликованных 20 лет спустя, он вспомнил это ужасное событие: "Вступив на Благовещенскую [современную ул. Саксаганского], бросаются мне в глаза густые облака черного дыма, возвышающегося над каким-то. тревожного подозрения. Спрашиваю одного, что идет мне навстречу, не знает ли, что это такое горит и не достаю никакого ответа. тяжелому зимнему плащу бегу во весь опор. Задыхающийся подбегаю к горящему дому и вижу: шестой этаж, где жили проф.
Испуганный до смерти Корчинский, не подозревая, что его больные жена и дочь успели спастись и спрятались в подвале одного из домов неподалеку, выбежал на лестницу и напоролся на закрытую дверь дома. Не в состоянии самостоятельно их взвесить, он попросил помощи у скопившейся рядом толпы. Удивительно, нашлось 5 или 6 смельчаков, которые выбили дверь уже горящей квартиры, рискуя жизнью. Они же спасли кое-что из имущества Корчинских, выбрасывая вещи прямо из окон.
Многим жителям на помощь пришли раненые солдаты из расположенного рядом польского лазарета. В то же время свидетели пожара наблюдали и позорные поступки, как на глазах напуганных владельцев неизвестные грабили квартиры, зверски рубили сундуки и шкафы топорами. Бездейственно стояла среди толпы Лыбидская пожарная команда: большевики пригрозили открыть шрапнельный огонь в случае попытки потушить пламя.
Неизвестно, кто вынес из горящего дома полуживую мать Михаила Грушевского. Пробыв несколько дней в Тарасовской больнице, 12 февраля (30 января) Глафира Захаровна отошла в вечность. Она стала одной из двух жертв трагедии. Вторым лицом, по свидетельству Вадима Щербаковского, был безымянный военный, охранявший квартиру Грушевских.
Наблюдали за грандиозным и зловещим зрелищем не только жители и соседи дома. Из близких и отдаленных уголков горожане не могли отвести взор от огромного очага. Семья известного украинского мецената и общественного деятеля Евгения Чикаленко, которая жила неподалеку, вылезла на крышу своего дома и смотрела на море огня, который, когда проваливался один из потолков дома Грушевских, взрывался под облака. Член Центральной Рады Николай Галаган, выбежав из ее здания вечером после заседания, пронесся мимо еще горящего внутри дома Грушевских и пришел в свое жилище неподалеку от ул. Жилянской. Он полусознательно взял с полки книгу об истории Великой французской революции и с чашкой чая в руке задумчиво поглядывал из окна на силуэт догорающего дома, обернутый густым черным шлейфом дыма.
Для украшения экспозиции выставки профессоров и основателей Украинской Академии Искусства использовали сборник ковров из музея-мастерской Василия Кричевского. В начале 1918 г. выставку пришлось свернуть из-за подготовки к Всеукраинскому учредительному собранию, а собственные произведения Кричевского и экспонированные ковры вернуть на Паньковскую, 9, где они и погибли.
Для украинцев, особенно тех, кто бывал в доме Грушевских и знал, какие роскошные, бесценные коллекции украинских древностей хранились в доме главы УЦР и в музее-мастерской Василия Кричевского, это была невосполнимая, болезненная потеря. Для их оппонентов лишь неожиданный крах ненавистного "замка Черномора". Ни Кричевский, ни Грушевский так и не написали впоследствии воспоминаний о содержании своих коллекций: слишком досадно было возвращаться мысленно в тот переломный 7 февраля 1918-го.
Предусматривал ли Михаил Грушевский такой поворот событий? Примечателен один разговор, упомянутый Михаилом Корчинским. Когда большевистские войска уже были на подступах к Киеву, Грушевский предложил подвезти его и Николая Шрага на автомобиле в Педагогический музей. Сам глава УЦР направлялся в театр Николая Садовского, где должен был произнести очередную речь перед спектаклем. Когда Шраг хвастливо заявил Грушевскому, что в партию украинских эсеров записался миллион членов, тот в ответ сказал приблизительно следующее: "Вот еду говорить. Тысячная толпа будет безумствовать с радости, восклицая "Слава Украине". В той толпе едва ли не большинство военных, а тут на целый кирдак нельзя найти. пробует приближаться вражеский панцирник!
Через несколько дней самые страшные подозрения Грушевского оправдались и зарево пожара его фамильного дома освещало ему и другим украинским деятелям вынужденный путь по направлению к Житомиру. Свои болезненные переживания "мщения, гнева" он выплеснет во вступительной статье "На переломе" в сборник "На пороге новой Украины". С горечью напишет о том, что Украина похоронила свои старые иллюзии в костре разрушенного Киева, в могилах своих детей, убитых руками большевиков, как он в могиле матери.