Не только нефть. Как война с Ираном потрясет экономику — от ИИ до сельского хозяйства

Хрупкое величие Залива

Прежде всего война с Ираном, так сказать, протестировала экономическую и социальную экосистему монархий Персидского залива. Региональная экосистема не была рассчитана на такую плотную урбанизацию и количество населения (только в Саудовской Аравии сейчас почти 35 млн человек). Местные условия с тяжелым климатическим режимом и базовым дефицитом воды рассчитаны на кочевые социальные системы и локальные социумы на базе оазисов в пустыне. Фактически технологии и огромные финансовые вливания искусственно подняли социально-экономический потолок развития в таких мегаполисах, как Дубай или Эр-Рияд.

На сегодняшний день уровень урбанизации в монархиях Залива достигает 90% и выше: жителям тамошних городов просто некуда уезжать (провинция, деревни и т.д.). Страны Ближнего Востока, богатые нефтью, накопили огромные финансовые ресурсы, но их системная инфраструктура до сих пор хрупка: опреснительные установки, нефтяные терминалы, НПЗ, портовая инфраструктура, электростанции…

Летом при температуре +55 градусов и выше небоскребы Эр-Рияда и Дубая в условиях отсутствия воды, канализации и кондиционирования превращаются в огромные микроволновые печи. Только вместо полуфабрикатов там могут быть люди.

Ближний Восток зависит от навигации в Ормузском проливе не только в контексте экспорта нефти, но и из соображений ввоза потребительских товаров — тамтешние страны имеют профицит энергии и дефицит продовольствия, импортируя широкую линейку аграрных товаров (от зерна до муки и курятины).

Кризис за кризисом: глобальное влияние новой войны

Обычно войну на Ближнем Востоке анализируют исключительно в контексте возможного энергетического кризиса. В основном это так и есть. Но такая концентрация внимания на нефти оставляет без внимания другие факторы влияния.

Попробуем показать целостную картину.

Итак, война на Ближнем Востоке — это:

1. Энергетический кризис.
2. Кризис мировых фондовых рынков.
3. Кризис мирового рынка продовольствия.
4. Блокировка и переформатирование глобальных потоков капитала.
5. Глобальная инфляция, социальный и экономический кризис в масштабах мировой экономики.

Конечно, все эти пункты тесно связаны. Например: энергетический кризис = глобальная инфляция = глобальная рецессия = мировая социальная деструкция.

Нефтяной кризис: кто пострадает больше всех

Начнем с первого пункта. Экспорт нефти через Ормузский пролив до его перекрытия достигал 20 млн баррелей в сутки (барр./сут.). Много это или мало?

Конечное потребление нефти в США составляет 20 млн барр./сут. при внутренней добыче на уровне 13 млн барр. При этом Штаты экспортируют так называемую легкую нефть и импортируют тяжелую. Но в целом они являются нетто-импортером по такому виду топлива, как нефть (но с учетом экспорта нефтепродуктов конечное потребление почти сбалансировано с внутренней добычей).

В Китае конечное потребление на уровне 17 млн барр./сутки при внутренней добыче в объеме 4 млн барр./сут. Дефицит — 13 млн барр.

В ЕС конечное потребление составляет 10 млн барр./сут. при почти нулевой внутренней добыче.

Как видим, наибольший нефтяной дефицит в Китае, а наибольший дисбаланс с учетом фактора внутренней добычи — в ЕС. США относительно сбалансированы по этим показателям.

Кроме того, слишком зависимы от ближневосточной нефти страны блока Ассоциации государств Юго-Восточной Азии (АСЕАН), в который входят Филиппины, Малайзия, Индонезия, Сингапур, Таиланд, Бруней-Деруссалам, Вьетнам, Лаос, Мьянма, Камбоджа и Восточный Тимор.

Впрочем, линейные модели для оценки нефтяного дефицита не работают, нужно применять более сложные методы моделирования.

Например, в Китае есть плановые механизмы контроля за ценами: страна уже ограничила экспорт нефтепродуктов. Напротив, возможности США для балансирования внутренней цены на нефтепродукты в условиях рыночной экономики ограничены (внутренний ценовой дисконт по сравнению с мировым уровнем цен не превысит 20%). Кроме того, в обеих этих сверхдержавах накоплены значительные запасы нефти в стратегических национальных резервах: 700 млн барр. в Китае и 415 млн барр. в США.

Кстати, в течение 2021 г., то есть накануне полномасштабной войны РФ против Украины, Китай активно скупал на мировых рынках в свои резервы зерно, прежде всего кукурузу. А в 2025 г. Китай так скупал про запас уже нефть. То же самое делали и США, увеличив нефтяной резерв в течение осени прошлого года с 350 до 415 млн барр.

Учитывая вышеуказанные данные, больше всего нефтяной кризис будет проявляться в ЕС (там нет централизованных запасов этого ресурса). Кроме того, энергетический кризис в Европе будет усугубляться дефицитом природного газа: значительные поставки СПГ осуществлялись на рынки Европы из Катара.

Благодаря двойному удару — блокированию поставок нефти и газа на рынки ЕС из России и Ближнего Востока — Москва хочет получить инструмент геоэкономического влияния на Европу. Ведь у ЕС уже нет надежных механизмов покрытия системного энергодефицита.

Китай может частично амортизировать энергетический шок с помощью увеличения поставок нефти и газа из РФ и использования внутренних резервов. А в ЕС энергетический кризис рискует вызвать волну потребительской инфляции (выше таргета в 2% — до уровня 5%) и привести к экономической рецессии, крупнейшей со времен Второй мировой войны.

Кстати, ограниченные прогнозы роста инфляции в Евросоюзе не следует воспринимать как смягчающий фактор. Ведь его экономика уже несколько лет находится в предрецессионном состоянии, и высокие цены на энергоресурсы могут просто остановить европейскую промышленность и вызвать рост безработицы. Это классическая ситуация, когда, по кривой Филипса, инфляция будет тормозиться низкой деловой активностью. С другой стороны, потребительские цены все же будет толкать вверх рост цен на топливо. Диаметрально противоположные инфляционные тенденции и будут уравновешивать показатель потребительской инфляции в ЕС на уровне, далеком от галопирующих цен. Таким образом, инфляция — это не ключевая проблема для Европы. Гораздо важнее другие вызовы — рост безработицы, деиндустриализация и кризис сектора услуг в сегменте малого бизнеса.

Сценарии войны с Ираном и цены на нефть

Представим некоторые соображения и прогнозы относительно цен на нефть:

Начало войны — выход на отметку 80 $/барр. (это уже факт).

Продолжение войны в нынешнем формате — цены в диапазоне от 90 до 100 $/барр. 

Интенсификация ударов по нефтяной инфраструктуре и полная блокировка Ормузского пролива — цена 120 $/барр. и выше.

Для формирования эффекта корреляции, то есть устойчивого влияния нефтяных цен на темпы экономического роста в ЕС и уровень инфляции в регионе, нефтяные цены должны удерживаться выше 100 $/барр. в течение трех и более месяцев подряд, а не эпизодически. А это означает, что Москва может "рекомендовать" Ирану продержаться до середины лета и, возможно, до начала осени.

Война и биржи

Для США главным вызовом является возможный кризис на финансовых рынках.

Как видим, ключевой фондовый индекс США S&P 500 с начала года находился в так называемом боковом тренде, но с 1 марта с определенными коррекциями пошел вниз с 6878 пунктов до 6759, то есть на 1,7%. Пока это лишь проба пера, рынок еще не отыграл реальность посредством потенциально долгой войны на Ближнем Востоке — инвесторы еще верят в скорое завершение конфликта…

Сейчас индикатором может быть поведение корейского индекса KOSPI, на новости о начале войны обрушившегося на 12%, даже приостанавливались торги на корейской бирже. Впрочем, если посмотреть на месячную динамику, он падал с пиков в конце февраля, а по итогам месяца оказался даже в плюсе. Южная Корея на 90% зависит от поставок ближневосточной нефти.

Впрочем, падение на 10% в сутки может стать нормой и для других фондовых рынков в случае продолжения войны, если глобальные инвесторы поймут, что она надолго.

Война и инвестиции в ИИ

Страны Персидского залива на этом фоне могут переформатировать свои потоки ликвидности, сократив инвестиции в американские казначейские облигации (трежеры). Например, Саудовская Аравия держит портфель трежерис на $100 млрд. Но гораздо важнее — блокировка пакетов инвестиций стран Залива в новые американские проекты, в частности в ИИ. А суммы там назывались в размере $200–300 млрд.

Показательным здесь является открытое письмо миллиардера Халафа аль-Хабтура из ОАЭ президенту США Дональду Трампу:

"Прямой вопрос: кто дал вам право втянуть наш регион в войну с Ираном? И на каком основании вы приняли это опасное решение… Эти страны [государства Персидского залива, вошедшие в "Совет мира" и спонсирующие план Трампа по восстановлению Газы] имеют право сегодня спросить: куда ушли эти деньги? Мы финансируем мирные инициативы или войну, которая подвергает нас опасности?".

То есть речь идет даже о блокировании новых геополитических инициатив США.

Риски для сельского хозяйства

Еще один очень важный фактор влияния — резкое подорожание минеральных удобрений из-за роста цен на природный газ. Это грозит "недосевом" ключевых продовольственных культур в этом году, в частности сои в Бразилии. А это уже может привести к так называемой глобальной "агфляции" или аграрной мировой инфляции и даже к дефициту продовольствия для беднейших стран.

Ормузский пролив — важный маршрут не только для нефти и газа, но и для удобрений 

Часть продуктов питания при этом может остаться непроданной на традиционных рынках. Например, Украина рискует потерять рынок продовольственных товаров в Саудовской Аравии, а это $1 млрд нашего экспорта в год.

Итак, влияние войны на Ближнем Востоке будет иметь композитное и многослойное негативное влияние на глобальную экономику, но при одном ключевом условии — продолжении войны более 90 дней с нанесением ударов по нефтяной инфраструктуре и на фоне блокирования Ормузского пролива. В противном случае токсичные воздействия будут быстро амортизированы.

Ключевой вопрос в этом контексте — сделает ли Китай ставку на "долгую войну" на Ближнем Востоке…

Каскадное падение мировых финансовых рынков тогда может развиваться по цепочке: страны АСЕАН — Индия — Европа. С переносом кризиса на финансовые рынки США и переходом его в глобальный формат, подобно энергетическому кризису 70-х годов прошлого века.