"Пытание страхом". Как "белые" устроили в Киеве еврейские погромы
В октябре 1919 белогвардейцы второй раз отбили Киев у большевиков. Поскольку некоторые из идеологов белого движения отождествляли большевиков с евреями, начался еврейский погром. 21 октября Василий Шульгин "увековечил" эти события в знаменитой газетной статье
Осень 1919-го в Киеве прошла под бело-сине-красным флагом и лозунгом "Единой неделимой России". 31 августа (здесь и дальше все даты по новому стилю) Добровольческая армия, неформально известная также как "белая гвардия", овладела городом, вытеснив из него Красную армию и объединенную армию УНР и ЗУНР.
Киевляне в основном приветствовали Добровольческую армию. Сами белогвардейцы, естественно, позиционировали себя как освободители. Казалось бы, были все основания для взаимной радости. 1 сентября в Киев вернулся Василий Шульгин, который до 1918 года был главным редактором консервативной газеты "Киевлянин".
Он сразу же занялся активной пропагандой идей белого движения — прежде всего, с помощью того же "Киевлянина", который снова стал выходить с 3 сентября. Читатели "новой старой" газеты не испытывали дефицита обещаний лучшей жизни.
Но реальность с обещаниями быстро разошлась. Среди проблем, которые испортили отношения между властью и населением, был пресловутый еврейский вопрос.
По мнению некоторых идеологов белого движения, евреи были основными, если не единственными виновниками как краха Российской империи, так и большевистского террора. Этим оправдывались антисемитские настроения. Павлина Могилевская, сестра Шульгина, рассказывала брату в день его возвращения в Киев: "Настроение в городе сейчас против евреев бешеное… и невозможно, невозможно, чтобы было иначе!.. Они были полные, настоящие владыки!..
Это, конечно, субъективное мнение. Известно, однако, что 5 сентября военный комендант города генерал Николай Бредов издал приказ: "Ко мне поступают сведения об отдельных случаях насилия, совершаемых над мирным еврейским населением города. Среди населения ведется погромная агитация. Впрочем, эффект от "строгих мер", очевидно, оказался незначительным. 27 сентября новый комендант, генерал Николай Павловский, приказал: "Некоторые воинские чины позволяют себя совершать насилия над еврейским населением и даже разгонять молящихся из синагог и молитвенных домов <…> по всей строгости законов". Выступил с письмом в "Киевлянине" даже атаман Илько Струк, чьи повстанцы восторженно грабили евреев на Подоле в апреле того же 1919 года. Теперь он уверял: "Пусть мирное еврейское население не беспокоится за свою судьбу".
14 октября части Красной армии ворвались в Киев с запада, застав внезапно белогвардейцев. Последним пришлось спешно отходить через днепровские мосты в Дарницу. Вместе с армией пошла и заметная часть населения – около 50 тыс. человек. Уже на этом этапе белогвардейские идеологи заявили, что доля евреев среди этих "переселенцев" была непропорционально мала, и евреи вроде бы приветствовали возвращение большевиков. В тот же день 14 октября на Крещатике были зафиксированы случаи избиения евреев.
Дальше – больше. Два дня спустя, когда отступать начали большевики, эксцессы против евреев стали массовыми: начался разгром еврейских магазинов и квартир. К 18 октября Добровольческая армия снова овладела городом. В тот же день в газете "Вечерние огни" был опубликован целый ряд адресов, по которым якобы находились евреи, стрелявшие вслед отходившим добровольцам. Позже сообщалось, что городские власти провели проверку, и все по единственному адресу оказались фальшивыми (в том смысле, что никто ни в кого оттуда не стрелял). Так что журналистский жанр "фейковые новости" сто лет назад уже существовал.
Однако публикация новостей с адресами дала подобающий эффект. На следующий день тему подхватил "Киевлянин": мол, большевикам "усердно содействовало местное еврейское население, открывшее беспорядочную стрельбу по отходящим Добровольческим частям" ; отдельного внимания удостоились "две еврейки, сообщавшие по тайному телефону, установленному на крыше на месте, сведения о передвижениях добровольческих частей". Вследствие этого, заключал автор статьи, "среди христианского населения царит с трудом сдерживаемое властями негодование".
Это опять-таки оценочное суждение, а вот то, что еврейский погром продолжился и усилился — неоспоримый факт. Правда, больше не было избиения оконных стекол и разрезания перин — все проходило "без шума и пыли". Алексей Гольденвейзер, свидетель тех событий, вспоминал: "Техника октябрьского погрома 1919 года была примерно следующая. В еврейскую квартиру заходит вооруженная группа, человек пять-шесть. вы, евреи, мол, большевики и предатели, вы стреляли в нас из окон, вы уклоняетесь от призыва в армию и т. д. — извольте отдать на нужды Добровольческой армии все, что у вас есть ценного выложить достаточную сумму, все этим и кончалось;
Идеологическая основа у таких визитов, возможно, и была, — за повод правила настоящая или придуманная стрельба или шпионаж, но основной целью погромщиков, если верить современникам, была банальная нажива. При этом, как сообщалось, "[г]рабители в центре города (офицеры, юнкеры и др[угие] старшие чины) часто обнаруживали большую воспитанность [и] сановность. Грабежи сопровождались извинениями за беспокойство, подачей упавших вещей дамам и т. д." Утверждалось, что в некоторых случаях погромщики даже обращались к жертвам на французском языке.
Против такого нестандартного нападения требовалась нестандартная защита. Шумиха начали поднимать не нападающие, а жертвы. "По ночам из домов, в которые пытались войти погромщики, доносился на душу раздирающий вой; сотни голосов взывали о помощи", — вспоминал тот же Гольденвейзер. Часто не просто "вопили", а адресно звали на помощь — кричали: "Спасайте такой-то номер!". Иногда для большего эффекта избивали в тазы от умывальников. Кое-где это помогало: если на помощь звала сотня или больше человек, то пять-шесть погромщиков предпочитали ретироваться.
Слышал эти ночные крики и Шульгин, сидя вечером 20 октября в кресле редактора "Киевлянина", в своем особняке на пересечении Караваевской (Льва Толстого) и Кузнечной (Антоновича) улиц, и обдумывая тему передовой статьи для завтрашнего числа газеты. По ночам на улицах Киева наступает средневековая жуть.
Так начинается одна из самых резонансных за всю историю статей в киевской прессе — "Пытка страхом". Она небольшая по объему – чуть больше двух тысяч печатных знаков. Основная ее идея: евреи сами виноваты в том, что с ними сейчас происходит, потому что принялись "разрушать государства, не ими созданные" и "добывать равноправие какой угодно ценой". Соответственно, "перед евреями две дороги. Первая — признать и покаяться. – риторически спрашивал автор.
На следующий же день в газете либерального направления "Киевская жизнь" появились одна под другой две статьи, непосредственно полемизированные с "Пыткой страхом".
Первая называлась "Пытка срамом"; Ее автором был киевский городской голова Евгений Рябцов. Примечательно, что в двух местах этой статьи есть небольшие пустые промежутки. Вероятно, некоторые слишком "либеральные" утверждения не пропустила цензура (тогда как откровенно антисемитские пассажи "Киевлянина" и "Вечерних огней" печатались свободно). "Этот воистину ужасный ночной вой <…> граждан, виновных только в том, что они родились евреями, для русских людей, не утративших еще внутреннего человеческого облика, <…> является мучительнейшей пыткой — "пыткой срамом, стыдом и позором", — писал Рябцов, " писал Рябцов: русскими две дороги. Первая — опять по средневековому пути разжигания национальных страстей идти назад в Азию, вглубь варварских времен <…> Вторая — идти вперед по пути отрождения новой России, где все национальности будут чувствовать себя полноправными гражданами ".
Вторую статью, "О чем думает "жид", написал Илья Эренбург.
И тут, вероятно, цензорам что-то не понравилось: в тексте белое пятно размером с абзац. "Я пережил большую пытку, В. В. Шульгин, пытку страхом за беззащитных и обреченных, - пишет Еренбург, сразу же по отцензурированному фрагменту. - <...> Я все это пережил. Я не протестую, не уговариваю. Просто и искренно говорю — думал я в эти ночи". Любить Россию — "любит, любит во что бы то ни стало" — призвал автор, обращаясь "к тем евреям, у которых, как у меня, нет другой семьи, кроме России, которые все хорошее и плохое получили от нее".
Еще через день, 23 октября, в киевской украиноязычной газете "Слово" появилась статья Давида Заславского "Новый Торквемада". Соглашаясь с тем, что описанные события являются "средневековым ужасом", Заславский утверждал, что сам Шульгин и является "духовным сыном славного Торквемады" (основателя инквизиции, инициатора преследования евреев в Испании). Бессмысленно винить евреев, у которых есть сильный "буржуазный дух предприимчивости, торговли, оборота, выгоды", в большевизме, считал Заславский.
В архивном фонде Шульгина сохранились показания неизвестного лица: "За границей один старый бывалый эмигрант, прочтя статью Шульгина, воскликнул: "Эта статья является лучшей услугой, которую можно было бы сослужить большевикам".
Погром как массовое явление длился четыре дня. 18 октября генерал Бредов издал приказ о серьезном преследовании грабителей. Но опубликовали этот приказ в газетах и расклеили городом всего через два-три дня. 22 октября, когда активная фаза погрома прошла, генерал Павловский издал другой приказ, в котором предупреждал, что за ложные сообщения о грабежах и набегах виновных будут отдаваться под суд. После этого звать на помощь в случае набега стало опасно: стража, как правило, появлялась поздно и могла не застать грабителей, а жертва легко могла сама оказаться на скамье подсудимых.
Проведенное через несколько дней после погрома обследование выявило 836 потерпевших набеги квартир. В частности, на Малой Васильковской (Шота Руставели) — 113 квартир, на Кузнечной (Антоновича) — 104, на Мариинско-Благовещенской (Саксаганского) — 62. Однако это обследование не охватило Подол, где проживало немало еврейского населения, и реальное количество пограбов. Число установленных жертв октябрьского погрома — около 300 убитых (только половина из них была опознана).
Эти события не изменили ход истории. "Белый" Киев сошел со сцены по причинам гораздо более глобальных. Но память о том, что "белые" на самом деле оказались в значительной степени "серыми" и "грязными" (это слова не их политических противников, а Шульгина), осталась.