Бум мультикультурного романа. Откуда интерес к жанру и какую пользу он приносит Украине

Общего названия для таких романов ещё не придумали, но чаще всего их называют "мультикультурным романом". Главное в них: автор и его герои, с одной стороны, и читатель — с другой, принадлежат к разным культурам. Между ними заключается своеобразный молчаливый договор: автор и герой будут объяснять, что это за культура, а читатель будет развлекаться и учиться слышать Другого, который сопротивляется ассимиляции (именно в таком порядке).

В таких романах должны соблюдаться несколько исходных условий. Во-первых, достаточно экзотическая, но не радикально чужая культура является не только локацией — она то, что формирует главного героя. Вещи, которые условный белый европеец может не понять, следует тактично объяснить: от еды до похоронных обрядов, от температуры за окном до религии. Во-вторых, это всегда романы становления — нам последовательно рассказывают либо историю взросления, либо историю семьи. Нужно показать, как культура влияет на человека, как условия жизни меняют сознание. Герой такой книги всегда харизматичен, но всегда, бедняга, много и преданно страдает. В-третьих, это произведения повышенной драматизации — мы должны ежеминутно сопереживать страданиям Другого. В-четвёртых, фоном событий служат национальные трагедии: упадок народов, геноцид, гражданская или "внешняя" война. Такие катаклизмы определяют формирование национального мифа — а нам как раз об этих мифах осторожно и рассказывают. И наконец: рассказчик такой книги всегда включён в культуру, о которой повествует. Это не будут заметки о путешествии белого состоятельного гетеросексуала по просторам мира — здесь фокус на малом, на маленьких, отвергнутых, незамеченных.

На те же полки, где уже пару десятков лет теснятся мультикультурные романы, теперь встали и книги об Украине. Достаточно экзотической и при этом малопонятной, переживающей свой огромный кризис. А тем временем такие книги набирают свою аудиторию и в Украине. За последние годы в Украине переведено немало подобных книг, и очень хороших. Мы их читаем и подсознательно учимся на удачных попытках обосновать свою Инакость и грамотно объяснить себя вовне. Предлагаю взглянуть на успешные книги, в которых авторам это удалось — взять максимум от жанра и моды на мультикультурный роман.

Джаника Оза, "Семья в огне" (перевод Натальи Палий, КСД)

"Семья в огне" в оригинале называется "История пожаров". Каждая глава саги заканчивается строкой, в которой упоминается пожар или хотя бы слово со значением "огонь". В начале истории патриарх был вынужден сделать тяжёлый моральный выбор. Его, индуса, трудового эмигранта, подростка, фактически раба на службе у британцев, отправили сжечь африканское поселение, чтобы можно было забрать опустошённую землю под строительство железной дороги. Он надеется, что в домах не осталось людей, но наверняка этого уже не знает. Он выполнит задание. После этого Пирбхай бежит со стройки в соседнюю страну. Там он встретит женщину, с которой основает род (в документах британцы потеряли его фамилию, решив, что Пирбхай означает Пир Бхай, так и записали — поэтому он и впрямь основывает род с нуля, фамилию своего отца он потерял). В финальной сцене вся семья — военные беженцы в Канаде — стоит перед домом, который подожгли юноши, поднявшие на улицах Торонто бунт, чтобы привлечь внимание к расовой дискриминации. Три поколения рода смотрят на огонь, пожирающий их жильё, и почему-то все улыбаются.

Между этими двумя пожарами — почти сто лет и история одной семьи индусов из Уганды. Но первая огненная картина в романе — всё же не пожар, а тихо горящий семейный очаг, у которого в детстве рассказывают сказки. Ведь пламенная история семьи складывается из людей, умеющих рассказывать свои тёплые интимные истории.

Канадка Джаника Оза не воспроизводит историю своей семьи, но сводит воедино многочисленные воспоминания индусов-беженцев из Уганды 1970-х, сформировавших мощную диаспору в Канаде. Четыре поколения, пять континентов, несколько языков, шесть войн — всё это есть в романе. Но здесь главы рублены и фрагментированы, между соседними историями проходит пять, десять, пятнадцать лет, о которых мы ничего не знаем — так бывает в семьях, которые проходят через войны и бегство: в них гибнут те, чьи истории должны были заполнить эти лакуны.

Вити Ихимаэра, "Верхом на ките" (перевод Анны Яновской, Навчальна книга Богдан)

Книга Ихимаэры невероятной красоты "распадается" на две истории, условия каждой из которых мы должны принять без вопросов, чтобы эта невероятная красота не исчезла. С одной стороны — реальные 1980-е в Новой Зеландии. В приморском городке Вангара живут преимущественно маори, там растёт девочка Кахy, окружённая успешными дядями, высокими требованиями, гиперопекой и одновременно тем, что пол накладывает ограничения на её социальные роли. Она учится — в школе, в семье, в сказках, которые ей рассказывают — учится знать, чего в этом мире нельзя делать девочкам. А мир вокруг между тем говорит о власти девочек и о необходимости сбрасывать с себя гендерные ограничения.

С другой стороны, Каха является потомком тех, кто умел петь с китами — Кахутиа-те-Ранги. Теперь ей предстоит выполнить свою миссию: оседлать кита, приплывшего на зов, и отправиться с ним в странствие по океану. Крошечной (ей восемь лет) девочке как раз подходит роль самого могущественного и почитаемого существа племени — никогда прежде воплощением Кахути-те-Ранги не была женщина. Каха зачарована зовом кита.

Оба этих измерения существуют одновременно и на равных условиях: легенды и мифы маори нам растолкуют, быт маори в современном мире нам покажут — всё честно. В этом мире можно петь и нырять с китами, и это будет такое же искусство, растворённое в твоей крови, как и умение организовывать масштабные операции по спасению китов, выбросившихся неизвестно почему на берег, — этому тоже учит тебя опыт твоего народа. Это экологическая в очень широком смысле история — о связях живого с живым, которые усиливают субъектов, а не вредят им. Реалистическое и фантастическое измерения книги существуют на тех же равных условиях.

Запускает эту историю отчаяние. Где-то в глубинах старый кит, вожак рода, который должен обеспечить выживание своим самкам и детёнышам, тоскует по человеку-всаднику, с которым ему удалось пережить такой миг единения, какого за всю жизнь больше не знал. Где-то на острове тоскует один старик — патриарх своего рода, перед которым стоит не менее ответственная миссия: уберечь свой род, сохранить его физически и символически. Чужой технологический мир всё ближе подступает к их дому, потомки всё чаще не знают своего прошлого. А тут, как назло, у его единственного сына рождается девочка — некому передать знания.

Бо́льшую часть жизни ребёнка старик игнорирует её и злится на неё — такова его тоска. Каху в той легенде о всаднике является даром, который вовремя не приняли. Отвергнутый и несвоевременный подарок судьбы становится в итоге печалью.

Ллойд Джонс, "Мистер Пип" (перевод Анастасии Копивской, Фабула)

На одном из островов Папуа — Новой Гвинеи, на острове Бугенвиль — уточним — живёт белый мужчина средних лет, он из Новой Зеландии, как и автор этого романа. Его зовут Уоттс. Мистер Пип — это его прозвище; он учитель, рассказывающий детям о "Больших надеждах" Диккенса, вот и называется именем главного героя, которому предстоит пройти через травматические события взросления и сформироваться в достойного взрослого. Рассказчик в "Мистере Пипе" — тоже ребёнок, девочка; она рассказывает нам то, что видит, и мы должны надеяться, что ей удастся вырасти в достойного взрослого человека. Или хотя бы дожить до взрослых лет.

На острове началась война, блокпосты контролируют боевики, покинуть остров нельзя, местные войска ушли в джунгли, обе стороны конфликта систематически уничтожают мирное население. Все белые заблаговременно уехали с острова, спаслись бегством и многие мужчины — например, отец главной героини, нашедший приют где-то в Австралии. Мистер Пип продолжает учить в своей импровизированной школе перепуганных осиротевших малышей. Он остался на острове, потому что женат на местной женщине и безумно её любит.

Гражданская война на Бугенвиле длилась десять лет — с 1989 года; по официальным данным, погибло 15 тысяч мирных жителей. Матильда выживает, потому что фактически за неё гибнут Уоттс и её мать — преданная и мучительно-суровая христианка, две замещающие взрослые жертвы, спасающие одного ребёнка. Уоттс и Долорес — то есть мама — до самой смерти, кстати, враждуют между собой. Спасённая девочка задумается: а не те ли самые взрослые, которые её спасли, и начали эту войну? И что делает книга Диккенса на её чёрном острове…

Боевики уничтожают поселение, уверенные, что мистер Пип — белый шпион, а местные его покрывают.

Наоми Фонтен, "Куессипан. Маниканетиш" (перевод Ростислава Немцева, Издательство Анетты Антоненко)

Канадка Фонтен пишет короткие романы, флеш-прозу, в которой одновременно звучит очень много голосов. Короткая насыщенная шумная проза. Она хочет дать право говорить как можно большему числу своих героев — и это понятно. Её герои долго молчали; они, как и авторка романов, принадлежат к инну — одному из коренных народов Америки.

Оба романа — галереи персонажей, входящих в текст со своей историей.

Городок. Двадцатилетнему юноше отказывает печень — он злоупотреблял наркотиками, теперь вынужден переехать из резервации в большой город. Мужчина работает лишь три месяца в году, всё остальное время его содержит жена, на которой он срывается за свои неудачи с поиском работы. Девочка ночует по соседям, потому что её мать снова ушла в запой; скоро малышку передадут под опеку дальней родственнице. Старуха, вырастившая десятерых детей, умирает в приюте, потому что никто из них не хочет поддерживать связь с резервацией. Шестнадцатилетняя одинокая мать двоих детей. Все живут рядом, каждый — сам по себе, наедине со своей бедой.

Школа. В школу для коренных народов приехала новая молодая учительница. Среди её учеников: беременные подростки и матери, бросившие было учёбу, юноши, вынужденные самостоятельно содержать семью, жертвы домашнего насилия, малолетние преступники, люди в тяжёлых депрессивных эпизодах. Когда-то в школе перевоспитывали "набело" их дедов и бабок; теперь они сопротивляются любой попытке дисциплинировать их. Разве что могут признать учительницу не надзирательницей, а одной из них.

Ямма в отчаянии: она беременна от случайного мужчины, её многолетние отношения только что болезненно закончились, профессиональных перспектив нет. Она фактически бежит в резервацию, где ищет убежища и укрытия.

Фонтен пишет герметичный мир, в котором утрачена — а точнее, уничтожена — способность доверять другому человеку. Но пока ещё есть такое желание — доверяться. И складываются тексты щемящие и человечные.

Чимаманда Нгози Адичи, "Половина жёлтого солнца" (перевод Александра Гординчука и Ирины Савюк, Книголав)

Сёстры-близнецы родились в богатой семье успешного отца. Одна из них становится любовницей британского журналиста, другая — женой местного, нигерийского, учёного. Эти две пары — Кайнани и Ричард, Оланна и Оденибо — главные герои звёздного романа Чимаманды об одной из сложнейших страниц истории Нигерии, о войне с так называемой Биафрой. В романе есть ещё один герой — Угву, деревенский мальчик, служащий в доме Оденибо и заботящийся о хозяйке. Его взгляд уравновешивает тяжёлые отношения двух семей.

Между сёстрами сейчас настоящая вражда. Оденибо сделал ребёнка служанке; Оланна в отчаянии соблазняет Ричарда, раскаивается и берётся опекать младенца; Кайнани предательства сестры не прощает. Начинается война, все герои оказываются в Биафре, объявившей о своей независимости от Нигерии и получившей в ответ бомбардировки и голодную блокаду.

В романе чередуются главы, события которых происходят накануне войны и во время войны. Стилистически они словно пришли из разных романов и разных миров. Довоенные главы полны деталей и объяснений самой жизни в Нигерии — нам расскажут об обычаях, о быте в разных классах, о еде, об одежде, проведут экскурс в политическую историю страны, расскажут о её литературе. Мы должны научиться отличать Нигерию от других стран Африки. А потом начинается война, и авторка "Половины жёлтого солнца" сосредотачивается на топосах военного времени — она намерена показать, что все войны одинаковы, потому что этнические и национальные особенности не просто стираются, но и дегуманизируются в целом. Очереди за чистой водой, призывы не поддаваться на ипсо, предостережения следить за подростками, потому что их вербует противник, массовые изнасилования на оккупированных территориях и в зоне фронта, коррупция, контрабанда, патриотический подъём сменяется острым и тотальным недоверием к тем, кто рядом… просто ещё одна страна вступила в ещё одну кровавую долгую войну, чтобы потерять то особенное, чем была до войны.

Жаббур Дуейхи, "Напечатано в Бейруте" (перевод Оксаны Прохорович, Нора-Друк)

В этой книге есть рамка — крайне вульгарная, она здесь намеренно. История о якобы талантливом поэте, грезящем о своей первой книге. Мужчина под тридцать, живёт с матерью-вдовой, происходит из "левой" ветви известного рода, младший из трёх братьев, ничтожное дитя — потому что братья уже имеют семьи, детей, карьеры, а у него есть невроз и мечта. Написал сто пятьдесят страниц идеальных арабских стихов под названием "Книга", которые читал и признал идеальными лишь сам автор. Юноше отказывают в добром десятке издательств, и наконец он приходит с горе-рукописью в типографию, где ему вместо писательского признания предлагают стать корректором — потому что корректоров с арабского в Бейруте катастрофически не хватает.

И вот здесь начинается настоящая хорошая история, ради которой роман и написан. Типография, где работает Фарид, несколько поколений принадлежит одной семье. Фуад Карам, патриарх, родом из Алеппо. В начале Первой мировой они с братом бросили жребий — кому ехать в Египет, кому осесть в Ливане. Последнее выпало Фуаду. Так началась впоследствии влиятельная в Бейруте династия печатников-книжников. А оборудование для первой типографии Фуад украл, кстати, тоже во время военных действий — это было имущество монахов-иезуитов. Но кто сейчас об этом помнит.

Фарид формально принадлежит к пышному роду Абу Шаар, только он мало что знает о своих предках. Он придумывает себе целую историю, в которой предстаёт достойным внуком великих мужей, чтобы в итоге узнать: он является потомком таких же беженцев, которые точно так же спасались от войны в, пожалуй, наименее подходящей для этого стране. Трудно писать семейную сагу о тех, кто родства не знает, — приходится усиливать пародией на страдания художника.

Мин Джи Ли, "Пачинко" (перевод Александры Гординчук, Артбукс)

Пачинко — популярная в Японии игра-автомат, по сути вертикальный пинбол; азартная игра. После Второй мировой залами с пачинко заведовали выходцы из Кореи — это был не вполне чистый бизнес, его контролировала якудза. Оба сына главной героини работают в клубах пачинко: один сам выбрал себе этот путь, другой не смог противостоять судьбе. И книга эта — отчасти о судьбе и уж точно о воле ей сопротивляться. Игрок в пачинко двигает рычаги и жмёт кнопки, он может направить движение металлического шарика, но куда тот в итоге залетит — сугубо случайные процессы, сугубо прихоти силы тяжести и инерции.

Корея оккупирована Японией; корейцы могут лишь горбатиться за гроши на тяжёлых работах, их имена отнимают, язык уничтожают, их дети мечтают родиться японцами. На острове Чуджу дочь хромого с заячьей губой рыбака и девушки из нищей семьи, которую никто не брал замуж, получает столько любви от родителей, что её должно было хватить на всю жизнь. (Нет, не хватило.)

Сандже шестнадцать; она встречает состоятельного старшего корейца из Осаки, у них начинается роман, девушка беременеет — вот только её возлюбленный, как выясняется, имеет жену из влиятельной мафиозной семьи и двух дочерей. Но Сандже хранят небеса. Тут же объявляется протестантский пастор, который спасает Сандже и предлагает ей выйти замуж. Игра началась и продлится более 70 лет, захватив по инерции движения сыновей и внука Сандже.

Большинство произведений о Корее разрабатывают идею жёстко иерархического общества, почти кастового, где факт твоего рождения определяет твою жизнь, и лишь очень тяжёлый труд может перевести тебя на новый уровень игры. Именно этой мысли и оппонирует роман Мин Джи Ли.

Вондра Чан, "Сонджу" (перевод Александра Калюжного, Книголав)

Вондра Чан — эмигрантка; она была маленькой, когда её родители переехали из Южной Кореи в США. Героиня её романа Сонджу впервые попадёт в США после сорока, и это событие останется за финальными титрами. Начало же этой истории — так же, как и в "Пачинко", — японская оккупация Кореи, которая наконец завершилась, и та же жёсткая социальная иерархия, но теперь не только классовая, но и гендерная.

"Сонджу" — история девушки, одолжившей своё имя названию, а через него — история страны, выходящей из одной неволи, чтобы угодить прямо в горячую войну. Сонджу получила хорошее образование в японской школе, несмотря на то что там она была человеком второго сорта. Она влюбилась в одноклассника, нынче учащегося на врача, и хочет за него замуж. Но это невозможно: Сонджу состоятельна, её избранник — нет. Девушку выдают замуж в зажиточную семью в деревне; теперь она там третья невестка с большими запросами и таким же большим дефицитом любви.

Уже родив ребёнка, пережив войну, Сонджу не выдерживает и уходит из семьи к тому юноше, который уже стал врачом и все эти годы её ждал… Нет, хэппи-энда не будет — это лишь половина истории.

Вондра Чан пишет детальный роман нравов и морали, где-то на грани популярной этнографии, с очень-очень чётким феминистским посланием. Жизнь женщины — максимально жёстко структурирована, а дисциплинируют угнетённых женщин именно другие женщины — это очень удачный акцент романа. Сами зная, каково это — рожать от нелюбимых, не иметь возможности реализовать свои истинные желания, старшие женщины учат младших стиснуть зубы и молча жить.

В романе последовательно анализируется, как утрачивает свой суверенитет Корея перед Японией, затем столь же детально осмысляется угроза потери государственности в войне с Севером. Сонджу в тех же терминах анализирует и собственную несвободу и угнетение. Большую Историю пишут прямо на телах маленьких женщин.

Аша Лемми, "Пятьдесят слов для дождя" (перевод Святослава Зубченко, РМ)

Норико родилась в Японии в 1940-м. Ей восемь; последние два года она живёт у дедушки — советника императора, мать оставила её у ворот пышного особняка в Киото. Каждый день по указанию бабушки служанка выводит Нори с чердака и погружает на сорок минут в ванну с химическим раствором, который оставляет тяжёлые ожоги; боль не утихает до следующего погружения, но кожа Нори от этого становится чуть светлее — и девочка терпит процедуры. Каждую неделю на чердак поднимается сама бабушка, упрекает девочку в дерзости (та сказала, что ей нравится учиться), в неловкости (этажом ниже было слышно её шаги), бьёт Нори деревянной ложкой до синяков — так, что несколько часов спустя невозможно пошевелиться от боли, а до следующей недели остаются кровоточащие синяки — и резюмирует: "Такая же неудачница, как её мать-шлюха".

Волосы Норико — кудрявые и неуправляемые, цвета ореховой скорлупы; кожа Нори — цвета карамельного миндаля. Её мать — японка, её отец — чернокожий американец. В этой жизни Норико любит лишь один человек — её старший названый брат.

На пике событий в романе старшему из героев двадцать два года (не считая поколения бабушки и дедушки — они существуют над событиями, этакие чокнутые титаны). Японцы, британцы, американцы, полукровки. Все они здесь очень-очень-очень юны. Все эти молодые люди пережили войну — проиграли её или победили, — но она сформировала каждого из них. Нори дословно фиксирует: "Моё рождение связано с великой войной".

Все они кажутся старше, чем есть на самом деле. Нори в двадцать пять говорит, чувствует и мыслит как пожилая женщина: её состарили тяжёлые пережитые опыты. Нори пытается "нормализовать" свою гибридную идентичность, становясь по сути копией-в-негативе "чистокровного" брата. И это уже нечто большее и токсичнее, чем просто семейные отношения.