"Башмачок Зельмана" Елены Стяжкиной: вырастить урода

Соломон Эмануилович Зельман имеет брата Леонида и женат на Христине Тимофеевне. У них было трое сыновей и дочь Зоя, вышедшая замуж за Сашку (у них родилась Татьяна). Его старший сын, тоже Леонид, женился на Люсе Вадимовне в середине 1970-х. Люся рано осиротела, и воспитывали ее тетя Лина с сыном Сергеем и дочерью Инной, дядя Гена (женат на Азе, которая предпочитает называться Галиной) и бабушка Докия. От первого брака у Люси есть мальчик Виктор 6 лет, биологический отец Виктора — тоже Виктор. У Леонида от первого брака есть 10-летняя дочь Анна. У Виктора-младшего родится Богдана, но воспитывать её будет Танцор… Все эти люди (а скорее даже не люди, а имена людей) обрушатся на нас со скоростью настоящего цунами на первых двадцати страницах романа (позже некоторые имена попытаются стать людьми, но большинство останутся именем — фамилией, прозвищем, позывным). Нашумевших имён, вероятно, показалось мало. Надо усилить эффект, чтобы его точно заметили. Почти каждое имя-фамилия здесь удвоится, утроится, умножится на себя.

Кроме понятных "мама", "бабушка", "дед", "сестра", "кузен", которые по сути тоже имена, хотя с ними я поспешила: сестра Виктора Анна ему вовсе не сестра, она дочь его отчима, но называется сестрой, хотя Виктор любит ее всю жизнь не как сестру. Отчим же не называется отчимом, потому что он "папочка" и "папуля", а биологический отец — просто отец. Это про понятное. Теперь к непонятному.

Фамилии изменены и потеряны, кто-то из героев, евреев и греков, меняли фамилии, чтобы обезопасить себя от репрессий. Те, кто сохранил их, им же меняли принудительно собеседники. У одного только Соломона — десяток имен: Степан Михайлович, скажем, Сулейман или Сол. А у кого-то к имени добавляется позывной. А мать Богданы и жена Виктора останутся без имени, так и будет "мама Богданы". И много всего такого.

В итоге, название романа. В названии нового романа Елены Стяжкиной "Башмачок Зельмана" (роман издан The Ukrainians Publishing в прошлом году) — две фамилии рассказчика Виктора, никакой обуви, это шарада: фамилия его биологического отца Башмачок и фамилия папы, который его вырастил, Зельман. Виктор — точка пересечения двух семей. А Башмачок — ясно, Калигула (что переводится как "башмачок"), потому что родственные связи — они такие (инцестуальный сюжет Калигулы и Друзилы в романе идёт курсивом). И то, что Виктор, всю жизнь предпочитая быть родным сыном своему небиологическому папе, так и не взял его фамилию, просто не догадался, а предпочитает называться прозвищем, как раз и рассказывает историю этих двух семей, которые никак друг к другу не подходят.

Процитирую большой фрагмент с первой страницы, он примечателен: "В жизни он откликался на множество имен, однако на каждое, которое звучало не как Соломон, реагировал едва заметной задержкой. В этой паузе, как я понял позднее, он не обижался и не страдал, а оценивал собеседника, учитывая его страхи, глупость, слабость, а иногда и смелость". Весь этот поток имен-позывных-прозвищ-фамилий почти с первого предложения поражает, но весит бесконечно: ведь книга Стяжкиной имеет героями именно имена, а не людей. Можно откликаться на множество имен, но нужно выдержать паузу в потоке референтов, не закрепленных за предметами, без другой опоры, кроме многократно рассказанных историй (извините, мы сейчас вместе пойдем перечитывать "Слова и вещи" Фуко и рассуждать о "отсутствии, которое есть первым местом дискурса": если нет вещи, это не повод переставать ее называть и о ней рассказывать).

Фамилии. Прозвища. Позывные. Имена. Что в этом ряду в рассказах Виктора не имеет вариантов, не исчезает и не меняется. Догадываетесь? Это все-таки книга о войне: значит, позывные здесь в роли наименьшего нечленимого элемента реальности. Вот у Мамы Богданы нет имени в рассказе Виктора, потому что он не хочет ее называть вслух. Они давно развелись, раньше она открыто жила на две семьи, в ее смерти Виктор винит себя, потому что должен был спасать ее из Ирпеня, а не ехать к тетке в Мариуполь. Мама Богданы — это воплощённая травма рассказчика, он оставляет ее неназванной, потому что озвученная травма становится чем-то другим. Мамой осиротевшей девушки, которая идёт на фронт вместо того, чтобы эмигрировать из страны… Да, лучше не озвучивать/называть.

Момент, с которого Виктор рассказывает нам историю своей семьи (по ходу вынося некоторых ее членов за скобки, сознательно, это его метод) — март 2022 года. Виктор находится в укрытии-подвале в Мариуполе. Он приехал туда, чтобы попытаться эвакуировать тетю (для которой это была уже вторая эвакуация) и мать, которая приехала к ней в гости. Тетя погибла на улице, ее тело накрыли ванной, которая почему-то оказалась прямо там, на морозе (Виктор много думает об этом). Еда заканчивается, обстрелы продолжаются, Виктор рассказывает нам историю Башмачков и Зельманов, запутанно, фрагментарно, так, как наваливаются неконтролируемые воспоминания. Все до этой даты в бесконечном феврале — флешбеки вглубь к юности его дедов и бабушек. Из Мариуполя Люся и Виктор спасутся, дальше история семьи, разделенной войной — флешфорварды. Эта структура тоже важна для понимания романа: время идет с точки в длинном феврале назад и там должно найтись объяснение тому, почему война произошла, а вперед — последствия войны и многочисленные смерти. Виктора бесит реплика "жизнь нас к такому не готовила", он рассказывает, что его поколение только тому и училось, что выживанию (извините за спойлер, но говорит это человек, который не выжил). Эта банальная на первый взгляд реплика определяет и роман в целом: в том феврале в Мариуполе Виктор ищет, где же жизнь нас к такому готовила, а мы прогуливали уроки жизни.

Ок, "Башмачок Зельмана" — все же о историях, которые рассказывают, чтобы они стали реальностью, а не о людях, которых История вывела в ситуацию сверх-реальную. Это обязательно нужно усвоить, потому что если читать роман Стяжкиной как книгу о людях и их отношениях, разочарование неизбежно. Поэтому у этого текста высокие баллы в экспертных рейтингах и скептические читательские отзывы, это то, что называют "проза для литкритиков".

Тем не менее, "Башмачок Зельмана" все же приобретает форму семейного романа, местами очень традиционного, очень очевидного: история семьи предстает как модель для истории страны/народа.

От манновских "Буденброков" история семей в романах вещает о регрессе, регрессе сугубо в дарвиновских значениях. Историю семьи там пишут как историю эволюционного отклонения, на уровне деталей это в произведениях обозначают как физический недостаток чего-то (реже — физический избыток). В этом случае нужно смотреть на волосы: герои Стяжкиной теряют волосы — с возрастом, из-за болезни, бреют и обрезают их, из-за стресса. Сол лысый, потому что естественно облысел, как бывает у мужчин, причесывает прядь, чтобы замаскировать. Христя рядом — безумная — бреет голову, потому что так удобнее под парик, который скрывает демонов… все остальные пряди не буду спойлерить. Следом за "голомозыми" приходят те, у кого нет руки, ноги, у которых без макияжа не видно на лице всегда до этого нарисованных глаз. По ходу истории эта семья распадается, исчезает, аннигилируется по кусочкам. И вот Виктор спрашивает: а было ли вообще мёртвое тело там под ванной в каком-то дворе мариупольских высоток.

Недостаток чего-то в предельно жуткой форме становится избытком. Про жуткий я не случайно упомянула, потому что это, собственно, магистральный пафос "Башмачка": там, где ожидаем что-то увидеть, ничего нет, там, где ничего быть не должно, вдруг что-то проявляется — становится жутко.

Да, Стяжкина пишет книгу о выродках по лекалам классического семейного романа, которым это произведение априори не является. Новые родственники после знакомства называют Зельманов, с которыми породнились через Люсю, "цирком каких-то выродков", "нет рода без выродка", — говорит Люся сыну. Это не похвала, ясное дело. Только в художественном пространстве "Башмачка Зельмана" это слово — выродок — имеет необычные коннотации. За столом у Соломона происходит разговор, который имеет явно антисемитский характер. Подростку Виктору становится невыносимо стыдно, он не может ничего сказать, но он выходит из-за стола и рвет-плачет, физически отбрасывает эту ситуацию. Тогда Сол говорит Люсе, что она воспитала выродка. И это уже похвала, это принятие и причастность. Ну да, это книга о выродках: о способности не быть адаптивными, а значит, скорее всего, не выжить.

И что же в целом? — Все сложно. Грамотная проза? — Безусловно! Было странно кого-то убеждать в том, что Елена Стяжкина умеет писать. Проза-на-повседневном уровне? — Да, стимуляция всех болевых точек читателя, у которого сформирован медийный образ российско-украинской войны (что-то типа разделенного на всех и со всеми опыта). Хорошая книга? — Не уверена, слишком абстрактная получилась история о слишком болезненно-предметных событиях.