Нобелевская премия по литературе — 2025: безумное чаепитие в сердце бури

Особых прогнозов и опасений относительно личности лауреата Нобелевской премии по литературе 2025 года не было. Коэффициенты букмекеров указывали всё на тех же литераторов, что и последние десять лет, однако в прошлом году лауреаткой стала авторка из Южной Кореи, чьи шансы у букмекеров составляли 33,1 — крайне незначительная вероятность, — и Хан Ган тем самым подорвала и без того слабое доверие к прогнозам букмекеров. Нобелевский комитет оказался более непредсказуемым, чем букмекеры, при том что сам он всеми силами избегает эксцессов. Но в этом году букмекеры дождались реванша: лауреатом стал человек, который в их списках появлялся с завидной регулярностью. Выбор комитета — Ласло Краснагоркаи, одного из самых мощных прозаиков конца ХХ века и доныне — настолько очевиден, что кажется почти неправдоподобным.

В последние годы Нобелевский комитет делал безопасный с политической точки зрения и бесспорный с эстетической выбор лауреата. Автор должен быть звездой своей национальной литературы, иметь хорошую репутацию на мировой арене, не быть вовлечённым в громкие политические скандалы и писать нечто красивое и сложное. Нобелевка по литературе выстраивала закрытые, сильно индивидуализированные, почти лирические, достаточно интимные миры, в которых можно укрыться и оттуда наблюдать за страхами и надеждами сообществ.

История, которую мы слушаем, всегда определяется тем, какое место в ней занимает рассказчик (буквально: где он находится). Нобелевская история сейчас именно такая — о привилегированном наблюдателе посреди белой бури. Этот год лишь усилил эту тенденцию.

Ласло Краснагоркаи получил престижную награду с формулировкой "за его захватывающее и дальновидное творчество, которое среди апокалиптического ужаса подтверждает силу искусств". Орден Кассандр приветствует новых участников. А безопасное место наблюдателя у нас почему-то переместилось в Центральную Европу, впрочем, не то чтобы неожиданно. Одна из научных монографий о прозе Краснагоркаи (о, их уже множество) называется "Прекрасный вид с последнего корабля". Красиво! Не обнадёживает, но красиво.

В одном из интервью, данном им в 2001 году (вспомните исторический контекст 11 сентября), Краснагоркаи объяснял себя так: "Я, возможно, хотел бы писать романы о возвышении человека, о его величии и о великих метафизических надеждах, но эпоха, в которой я живу, — это время падения человека, его глупости и огромной опасности, которую эта глупость порождает, это время, когда великие метафизические надежды рассеиваются". Вряд ли эта реплика нуждается в комментариях.

Самый скандальный его роман — дебютное "Сатанинское танго" (1985). Написан он так, как танцуют танго: 12 глав с разных перспектив — 6 шагов (сюжет движется) вперёд, 6 шагов (сюжет отступает) назад. Маленькая венгерская деревня изолирована от мира, душная, болезненная, гниющая, будто разлагается. Там живёт едва ли десяток человек, они влачат существование. Постоянно идёт дождь, всё покрывается плесенью, усадьба в центре заброшена, мельница не работает. Гниль. (Похоже на Маркеса? Но это не он.) Крестьяне тем временем ждут спасителя и грезят, что всё не так плохо, как кажется. Им кажется, что на них коллективно навели морок, и они видят гниль и тление там, где его нет. Они ждут. И вот к ним приезжает из соседнего города мошенник, который постепенно начинает взаимодействовать с местными — их там едва с десяток, — выманивает у них деньги, присваивает усадьбу, в конце концов организует их депортацию, действительно выводит их из деревни. (Похоже на Кафку? Но это не он.) А за пару глав до этого нам расскажут, что Иримиаша убили на дороге 18 месяцев назад. Куда их повёл мертвец?

Но в этом пространстве исчезает само время, смерть длится вне времени и никогда не заканчивается. Это похоже на то, будто жители сами призвали Нечистого из названия романа, но это нечто даже более тревожное, чем одержимость. Потому что где-то по ходу сюжета этот пришлый Иримиаш скажет: мол, вы сами себе придумали проблемы, читали бы газеты — знали бы, что где-то существуют настоящие кризисы и беды. То есть эта гнилая деревня — ещё не кризис? Такому сюжету больше всего подошло бы только 7-часовое чёрно-белое кино. Так и случилось. Белла Тарр, с которым Краснагоркаи много сотрудничал, снял мощный, бесконечно-изнуряющий фильм, сценарий к которому писал сам Краснагоркаи… Как надежды приходят в упадок.

В следующем его хите — "Меланхолия сопротивления" (1989; в этом году "Комора" обещает издать роман на украинском) — есть такое же душное венгерское городок, куда приезжает цирк, в котором показывают кита. Нам актуализируют притчу об Ионе во чреве кита, который сидит там и размышляет о своём поведении, поскольку отказался исполнять волю Бога и реализовывать своё предназначение. У Краснагоркаи же под прикрытием цирка возникает бунт, попытка захвата власти в городе и массовая резня… Додумались.

Проза Ласло Краснагоркаи сложна — и в хорошем смысле сложна, и в плохом. О его романах существует такой симпатичный афоризм: в них предложений меньше, чем страниц. Предложения длиной в три-четыре страницы — это нормально для этой прозы.

Роман "Гершт 07769" вообще, кажется, состоит из одного предложения. О чём может быть предложение длиной в роман с эпиграфом "Надеяться — это ошибка", спросите? — О неонацизме, отвечу. Где-то перед пандемией или в самом её начале один неудачник по имени Гершт попал в беду и пошёл устраиваться уборщиком в клининговую компанию, но случайно оказался в неонацистском формировании, возглавляемом неким Боссом, помешанным на Бахе. И всё это в декорациях вымышленного городка в вполне реальной Восточной Германии. Социально значимое высказывание, но автор сознательно "ускользает" из социального сообщения в чистый художественный акт — и снова: красивая игра!

Проза Краснагоркаи намеренно усложнена, и это не та сложность, которая сейчас не нужна читателю, то есть не имеет аналога в его жизненном опыте, а та сложность, которая неуместна, то есть имеет аналог только в читательском опыте. Истории, которые рассказывает Краснагоркаи, никто не переживает — их только слушают. Поэтому и сюжеты у него на первый взгляд очень просты: коллекция фриков и парад патологий.

Последнее на сегодня его произведение — "Жомле ушёл" (2024) — вызвало наконец откровенное признание профессиональных читателей: с каждой новой книгой читать Краснагоркаи всё сложнее. И это точно не касается сюжета.

2013 год. Жомле — это кличка собаки; у собаки есть хозяин — Йожеф Када, слегка чокнутый расист, электрик на пенсии, ему уже за 90, он живёт спокойной жизнью с собакой и надеется, что конец света наступит раньше, чем его личная смерть. Но его настойчиво ищут некие "последователи" и требуют, чтобы он взял на себя ответственность. Оказывается, Када — последний потомок Чингисхана, он должен восстановить и утвердить империю предков. Жомле тем временем умирает, Када берёт нового щенка и называет его Жомле, потому что "Жомле должен быть всегда".

Если пересказывать сюжеты его романов, это действительно звучит вульгарно и безумно, потому что дело здесь никогда не в сюжетах (кстати, в психиатрической больнице после суда и тюрьмы Када и закончит свой путь Чингисхана). В этом романе есть монологи Кады, есть коллективный поток сознания "последователей", есть длинные пейзажные зарисовки — в самых неожиданных местах. Автор возвращается к своим предыдущим книгам и переписывает-переосмысливает написанное ранее, формируя текстовую модель, где все открытые отсылки ведут только к его же предыдущим произведениям. Это действительно сложное чтение.

А вот с открытыми отсылками и культурными параллелями ситуация интересная и несколько тревожная.

Теория о том, что центральноевропейский роман оформляется в мощный культурный феномен с особым нарративом, специфическими и точными интонациями, звучит уже добрые три десятка лет. Были времена латиноамериканского магического реализма, а сейчас настали времена центральноевропейского романа — панорамного по своей природе. После Нобелевской премии для Ольги Токарчук эти разговоры оживились, после премии для Краснагоркаи они уже имеют все основания. В этом русле и стоит, вероятно, размышлять о его прозе: Токарчук и Краснагоркаи представляют одну и ту же романную традицию, тяготеющую к панорамности, многоголосию, сосредоточенную на пограничных состояниях — психики и, простите, географии, которая потому автоматически кажется причудливой, даже когда строго миметична; это проза, внимательная к героям-миноритариям, к нечеловеческим проявлениям сознания. (У нас в этой же традиции развивает своё письмо, например, Забужко.)

Но я готова поспорить, что в ближайшие день-два в нашем инфопространстве будут активно цитировать интервью Краснагоркаи, где он называет своим наставником и вдохновителем Достоевского. (К слову, Краснагоркаи осудил вторжение России в Украину, признаёт Россию агрессором, резко критикует позицию Орбана и уже публиковал рассказ о нашей войне — в поддержку Украины.) Апокалиптичность его прозы, о которой упомянул Нобелевский комитет и на которую одной из первых обратила внимание Сьюзен Зонтаг, эта эсхатология происходит из русской романной традиции. Краснагоркаи пишет ад русского происхождения, простите. С первых попыток литературной критики осмыслить его прозу его чаще всего сравнивают именно с Достоевским, разве что ещё с Гоголем (тем, что "Мёртвые души", а не украинские повести) и Булгаковым, реже — с Чеховым-драматургом. В русской традиции ищут ключ к "апокалипсисам" Краснагоркаи — и находят его там: среди героев, которые меланхолично попивают чай, обсуждают погоду и наблюдают, как мир летит в бездну.

Насколько это имманентно прозе Краснагоркаи? Это поразительно сложный вопрос.

В его прозе непосредственно больше влияний Германа Мелвилла и Аллена Гинзберга, Беккета и Кафки, чем "толстоевских", о которых он так любит говорить в интервью. Его ада буквально списаны с визий Данте, он прямо проговаривает "ад Данте" и "ад Босха", но дурная привычка вписывать Краснагоркаи в традицию русского критического реализма остаётся устойчиво сильной.

Это тревожная часть: о том, как русская литература присваивает себе традицию центральноевропейского романа.

В романе про Жомле, о котором я уже упоминала, есть герой, носящий имя автора — мальчик, странствующий музыкант Ласло Краснагоркаи, строки из песен которого дают названия главам и отделяют разных рассказчиков друг от друга, то есть он здесь "архитектор мира". Поёт, надо сказать, так себе, Када его утешает, что публика предпочитает старые песни, слова и мотив которых хорошо знает, но со временем дорастёт и до его музыки. Музыка здесь — преданный слуга того горе-императора, поёт ему его любимые песни до самого конца… Не буду это комментировать, разве что предупрежу: сарказм вовсе не является методом Краснагоркаи, искать его в романах не стоит (это трагикомедии, а не ироническая проза). Но главная интрига в том, что в этом абсолютно безумном романе реально существует не только поэт-певец Краснагоркаи — его Йожеф Када тоже реально существовал. Этот причудливый роман основан на реальных событиях.

А вот в романе про Герша в объятиях неонацистов этот парень долго-долго рассуждает о космогонии. Он записался на курсы физики для взрослых, внимательно послушал о проблеме асимметрии материи и антиматерии. С самого начала Большой взрыв синхронизировал их количество, но теперь, по расчётам, они не сходятся на сто процентов — где-то произошёл сбой "бухгалтерской" программы. Герш сделал вывод: распада общества и конца человечества не избежать. Что делать? Сесть и писать письма Ангеле Меркель. По мнению Герша, именно политик с научной степенью по квантовой химии может предотвратить апокалипсис. Нет, это всё ещё не сарказм, это уже юмор — гомерически смешно, но всё ещё не сарказм.

Понимаете, о чём я говорю, когда говорю о сложности как неуместности его прозы, где знак является ссылкой на другой знак, но никогда — на предмет? У Краснагоркаи нет таких уж "звёздных" рассказов, романы "глушат" успех малой прозы, но один хит всё же есть. И размышляет он о границе между здравым смыслом и безумием: мол, безумие — это вопрос, ответ на который существует, но это такой ответ, который немой может дать глухому. "Немой говорит глухим" — так рассказ и называется. Всё ещё красиво! Всё ещё крайне некомфортно и тревожно.

Что означает Нобелевская премия по литературе, присуждённая Ласло Краснагоркаи?

Актуализация произведений мощного прозаика — безусловно.

Но прежде всего это дымовые сигналы о помощи: звучит сообщение о том, насколько нам всем страшно. Главную литературную премию получает человек, которого с самого начала карьеры называют непревзойдённым мастером выдумывать апокалипсисы — на любом и поразительно обширном материале.

За этим следует очень осторожный намёк, что настоящий художник силой своего слова может подняться над ситуацией, где всем остальным конец. Это сообщение быстро срывается в крик толпы, претендующей на привилегированную позицию наблюдателя в хронике апокалипсиса.

И здесь я хочу процитировать "Погоню за Гомером" (2018) новоиспечённого нобелианта: в ней мужчина-книжник-полиглот убегает от каких-то таинственных убийц по Адриатике, повторяя маршрут Одиссея. Именно так: там, где герои Гомера возвращались, герои Краснагоркаи бегут; путешествие нового Одиссея закончится на острове Калипсо, где у старого оно начиналось. Итак, цитата: "Уютные местечки, как правило, усиливают ваш страх, страх перед неизвестными внешними опасностями, который воспроизводит сам себя, пока не станет непреодолимым, пока вы не утратите способность делать выводы; вместо этого он заставит вас выносить ошибочные суждения о том, что на самом деле происходит снаружи, следовательно, эти уютные местечки являются самоубийственной стратегией" (курсив автора).

А знаете, Ласло Краснагоркаи ждал свою Нобелевскую премию слишком долго, если честно, но получил её удивительно вовремя.