"Песнь пророка" Пола Линча: конец света — это всегда локальное событие

Роман ирландца Пола Линча "Песня пророка" 2023 года выиграл Букеровскую премию, у нас тогда были другие дела, чем оценивать, на какие болевые точки отреагировало британское жюри, а вот теперь эту книгу нужно внимательно, очень внимательно перечитать и отрефлексировать (и имеем на то возможность: на украинский в 2025-м книгу перевела Илона Винничук, а издало "Ще одну сторінку"). Если коротко, то "Песнь пророка" Пола Линча — это "Чума" Альбера Камю, но для ХХІ века (и да, это такая же экзистенциалистская проза). Но коротким разговором тут дело не обойдется.

Ирландия, время точно не определено, но если это не альтернативное настоящее, то условное будущее на расстоянии вытянутой руки. Произошел некий инцидент (природа его не озвучивается в романе и даже герои вслух не произносят, пользуются эвфемизмом "так называемый кризис" чаще всего), на его фоне к власти пришла ПНА — Партия национального альянса, консервативная, такая, что делает ставку на традиционные ценности и ограничение гражданских свобод ради экономического роста (в результате нет ни первого, ни второго) и абсолютно безальтернативная. С приходом к власти ПНА тут же устанавливает чрезвычайное положение, вводит государственную цензуру и ограничения на перемещение граждан.

(Тут надо знать, что "чрезвычайное положение" в Ирландии — это понятие, которое должно вызывать мгновенную историческую ассоциацию: так здесь называют времена Второй мировой, во время которой Ирландия проводила политику нейтральности и невмешательства. В 1939-м приняли Закон о чрезвычайных полномочиях, предоставили правительству право интернирования, цензурирования — прессы и частных писем, передали полный контроль над экономикой. И отменили это положение только в 1976 году, хотя силу оно утратило в 1946-м. Когда герои Линча говорят о военном и чрезвычайном положении, его читатель тут же должен думать о а) политике невмешательства и ее последствиях: б) тотальном контроле, в) всевластии правительства).

Таковы условия этого мира. Именно и в этой точке кризиса, в точке цензуры и усиления государственного контроля, начинается сюжет.

Под вечер в дом к учителю, активно задействованному в работе Союза учителей Ирландии, который взялся выражать недовольство режимом, заглянула служба ИБНП, группу возглавлял приятный мужчина, тихий и спокойный, судя по реакции на младенца — тоже отец, к тому же любящий. Ларри Стэка дома нет, безопасники общаются с его женой Айлиш и вежливо просят Ларри перезвонить, как только придет домой. Разъяренный муж не собирается этого делать, хотя Айлиш советует отозваться службе, семья ужинает и укладывается спать. ИБНП имеет полномочия обеспечивать общественный покой. Они вызывают Ларри на допрос, в вежливой беседе объясняют: перед ним выбор — признать себя агентом или полезным идиотом, действующим в пользу врагов государства, хотя наказание будет тем же в конечном итоге.

(ИБНП: аббревиатуры в романе несут угрозу, их не сразу расшифровывают, а порой все же не расшифровывают; и в тексте, где мало графических маркеров типа абзацев и переносов, капслок выглядит жутко — это сознательный эффект. Служба безопасности, которая здесь фигурирует, это реальная структура в Ирландии — Garda Siochana, комиссара Гарды определяет правительство, комиссары Гарды не носят оружия. Только во времена Второй мировой — снова оммаж этой войне — Гарда Сиохана носила форму, оружие и имела право арестовывать).

Ларри отпускают, предупредив, но на следующий день он идет на митинг Союза, митинг разгоняют и учителей-активистов арестовывают. Среди них Ларри. Адвокаты Союза и адвокат, которую нанимает Айлиш, ничего узнать о судьбе Ларри не могут, он просто исчезает и все вокруг уверены, что его убили. Кроме Айлиш: та ждет мужа и беседует с ним мысленно, ожидая его возвращения, так как "в этой стране конституционные права еще имеют силу".

Тем временем режим усиливается, как и усиливается противодействие ему, особое недовольство вызывает мобилизация школьников последних классов, под которую попадает и старший сын Айлиш, вот-вот начнется партизанская война. И посреди всего этого — мать семейства, дед с деменцией, который живет отдельно и не справляется сам, сестра в Канаде, которая достает требованиями бежать из страны, трое подростков и младенец. И похищение господина Стэка — еще не самая темная страница этой семьи, это лишь завязка истории.

"Песнь пророка" — четко политический роман, такое же четкое политическое высказывание автора (содержанию которого можно и нужно оппонировать), но прежде всего — это очень и очень качественная проза (которая делает почти невозможным оппонировать ее автору, но).

Другими словами: как же роскошно и тонко пишет Пол Линч!

Один из американских литкритиков назвал его канатоходцем — и это идеальная атрибуция.

Пока мир будет разрушаться, а близкие умирать, Айлиш будет пытаться сохранять нейтралитет. Она — мать и она заботится о семье, ее задача состоит в том, чтобы ее дети выжили вопреки всему и чему бы то ни было. Война — только тогда, когда она войдет в ее дом (буквально, ее дом будут бомбить и упадет стена и потолок). Сопротивление режиму — только тогда, когда полиция и военные замучают кого-то из ее детей. Ее гандистская стратегия снова и снова дает сбой, но она придерживается ее до конца: не оказывает сопротивления насилию, так как это будет угрожать выживанию ее семьи. Айлиш — безусловная жертва диктатуры и войны, но абсолютно не способна осознать, что она является и одной из причин установления диктатуры и начала войны. Когда уже нечего терять, то Айлиш из страны бежит и становится нелегальной эмигранткой, беженкой от режима, судьбой которой свободный мир заниматься не стремится. И есть искушение и злость от нее прочитать роман Линча как произведение, дающее ответ на вопрос "Когда уже надо бежать? Ну чтобы не слишком поздно, да?" вместо вопроса "Как помешать злу, которое творит твое сообщество?" и политическое послание Линча становится угрожающе пустым якобы. Но наверняка это не совсем правильные вопросы, оба неверны.

Кстати, именно этот момент очень насторожил критиков: Айлиш очень легко сочувствовать как жертве и это обнуляет идею коллективной ответственности, "Песнь" рискует превратиться в серию универсальных вопросов о страданиях Других. Хочу процитировать Бенджамина Марковица, которого это очень в "Песне" смутило: "Без определенной моральной двусмысленности есть опасность того, что роман превратится в пример хоровой ламентации: мы знаем, кто злодей, и это не мы, мы не соучастники, это что-то в обществе не так, но не с нами что-то не так". И это смущение очень хорошо можно понять, а нам — и подавно хорошо.

В интервью по случаю номинации на Букер Линч говорил, что источником вдохновения для него было становление диктатуры Башара аль-Асада и гражданская война в Сирии и кризис беженцев, ставший их следствием. (Я сознаю, что лично меня раздражает месседж Линча быть благосклонными к беглецам от политических режимов, которые не смогли им противостоять у себя на родине, ведь они жертвы в высших степенях, раздражает, потому что в 2022-м и до сих пор именно под этими знаменами носятся и трезвонят по европам "хорошие русские"; автор не это и не их имел в виду, но абстрактный гуманизм подобного рода, опциями которого щедро пользуются экономические эмигранты из страны-агрессора, мне опять же лично впечатление от "Песни пророка" портил; это предубеждение во время чтения надо будет как-то преодолеть).

В своем политическом по замыслу романе Пол Линч, будучи виртуозным прозаиком, не придерживается той однозначности, которая смущает Марковица и откровенно пугает меня. Он не требует от читателя безусловно принять нейтральность и жертвенность Айлиш как единственно правильную стратегию и открыть объятия для "жертв режимов", которые бежали в "свободный мир". Работа романа в этом направлении тоньше и по-литературному безупречна. Обращу ваше внимание лишь на три элемента.

Во-первых, некоторые детали и предметы норовят стать навязчивыми символами, "Песнь" играет с этим их желанием в свою пользу. Роман начинается с того, что Айлиш смотрит на дерево за окном, это старая вишня, которая впоследствии в одном из разговоров превратится в черешню, листья опадают и Айлиш чувствует себя такой уставшей, что готова стать одним из листьев на куче опавшей листвы (Есть пословица: спрятать сухой лист лучше в осеннем лесу, это точно аллюзия к ней, и в частности эта отсылка обеспечивает первой сцене такой критический уровень клаустрофобии, которым и весь роман отметится). Вишни за окном старые, скоро должны высохнуть и возможно к весне просто сами упадут, — подытоживает наблюдения Айлиш: вишни упадут, но позже, в конце лета, от взрыва.

Сцена с деревом будет повторяющейся в "Песне", раз за разом в ней будет меняться угол зрения — на несколько сантиметров вправо, и так же медленно будет меняться акцент на символике этого образа. В конце концов тот, кто видит дерево, оказывается за пределами повествовательной перспективы, ну он просто не может его видеть, исходя из точки зрения, из места, где находится Айлиш, тех деревьев уже не видно, они воображаемые. Старший сын ушел в партизаны, он поддерживает праворадикальное войско, с Айлиш он не контактирует (та уверена, что сына соблазнила к борьбе старшая подруга, чьего мужа-учителя тоже замучили, и это не был выбор сына); зато юноша втайне навещает деда, который уже путает людей и время, чтобы там позаботиться о саде старика; юноша ухаживает за ясенем, который дед посадил на десятый день рождения дочери Айлиш как подарок малышке — так сын общается с матерью, но всю эту историю задним числом через отдельные детали реконструирует Айлиш, а скорее не замечает, чтобы заметили мы… Вот что-то типа такого происходит на уровне уже сугубо повествования. Очень технично.

Дерево за окном, сад как вечность и давайте возделывать свой сад, несмотря на штормы и бури — все более искусственной в романе выглядит эта попытка символизации: перед лицом экзистенциальной угрозы всякие метафоры должны уступить буквальному значению слов, но тот, кто нам рассказывает эту историю, якобы не успевает за потребностью прямо называть происходящее, потому что сам — над опасностью, вышел за рамки картины о войне.

Во-вторых, в романе нет прямой речи.

Нет, не так: герои там говорят от себя, даже как-то диалоги ведут, но эти реплики вписаны в сплошной поток (главы есть, абзацев нет), графически не выделяются, граница между речью персонажа и речью повествователя предельно размыта, пока не сложится четкое впечатление: в романе нет прямой речи. И это не просто формальный прием, то есть он конечно, но не только формальный прием. Так усиливается и подчеркивается основная проблема произведения, и это морально-этическая проблема, и она тем сильнее отзовется читателю, чем выше степень его морального раздражения прямо сейчас. Что за проблема? — Молчание, этический аспект несопротивления, невмешательства, молчания и замалчивания, когда революцию — ну ладно попробуем, но в белых носочках и на чистых лавочках.

В-третьих, там где нет прямой речи, есть чужое слово и чужой опыт.

Происходит мирный протест, он закончится избиением и массовыми похищениями с последующими пытками участников. Айлиш выходит на протест всей семьей, они гуляют, общаются, едят сэндвичи, рядом молодые семьи с корзинами для пикников и младенцами в колясках. Айлиш возвращается домой, ее старший сын остается на площади, впоследствии она будет стоять в очередях в морги и полицейские участки и только в последний момент догадается, что такой способ раскрывает перед полицией данные сына и обеспечивает его обвинениями в государственной измене, когда тот еще жив. Айлиш идет домой и ждет. Но когда она стоит на площади, то ловит себя на странном ощущении: все кажется знакомым, она будто уже видела такое — в новостях или в кино. Очевидно, что Айлиш такое видела: картины разгона мирных протестов — не такая уж редкость в ХХІ веке, пожалуй, наоборот: вызывают стабильный эффект дежавю. Но это "где-то я такое уже видела — в новостях или в кино" страх как показательно. Когда Айлиш оказывается в ситуации экстремальной, она переживает это дежавю, будто живет в выпуске новостей о какой-то другой стране и другой жизни. Она в этот миг — часть целого, границы которого не способна постичь или даже представить. А уж когда обратить внимание, что некоторые монологи Айлиш слишком очевидно отзываются "Заветом юности" Веры Бриттен — самой влиятельной пацифистской прозой, написанной после Первой мировой, то это все в сумме становится способом Пола Линча почтить опыты, которые он не переживал непосредственно.

Женщина, которая прошла войну, рассказывает, что войны — худшая вещь на свете и их надо останавливать изо всех сил (я о Бриттен), и женщина, которая цитирует ту пацифистку и ее опыт. Массовые избиения во время протестов и новости о массовых избиениях во время протестов. Чувствуете разницу в посланиях? То-то же.

Пол Линч пишет антиутопию, в которой поэтапно показывает, как в условной стране с реальным названием устанавливается диктатура (просто как по пошаговому руководству Тимоти Снайдера "О тирании"). Та проза, которая писалась в начале 2020-х как предостережение, уже в середине десятилетия читается словно жуткая инструкция к действию. Вокруг нас много, даже слишком много примеров перехода демократий в диктатуру — и дальше и дальше, теряя берега. И честно говоря, мало убедительных об этом романов, вот есть теперь "Песнь пророка".