Дело Сумской ЧК. Как пьяные чекисты грабили евреев

Особый народный следователь Файн был настоящим счастливцем. 17 марта 1919 года, едва попав на место преступления, сразу же получил его неопровержимое доказательство. И еще и первого подозреваемого нашел. Правда, радоваться этому не приходилось. Ведь преступление было специфическим, а подозревали в нем тех, кто сам должен следить за соблюдением революционного порядка.

Файн возглавлял правительственную комиссию, прибывшую из Харькова в Сумы расследовать деятельность местной ЧК. И надо же такому случиться: чуть ли не на пороге этого солидного заведения его обозвали "жидовской мордой". Многочисленные жалобы на дикий антисемитизм сумских чекистов блестяще подтвердились!

В то время это было серьезное преступление. 13 февраля 1919 года был обнародован декрет украинского Совнаркома "О наказуемости агитации, направленной на возбуждение национальной вражды". И "наказуемость" и гуляла очень широко — от пяти лет заключения вплоть до расстрела.

Но уже 27 марта, когда правительственная комиссия подводила первые итоги своей деятельности, глупый крик чекиста Езерского, заведующего составом вещественных доказательств, казался лишь мелким мазком на красочной картине служебных преступлений. Там ВСЕ было "не слава Богу"!

Чекисты постоянно пьянствовали. Находясь в нетрезвом состоянии, производили аресты и обыски. Сплошь и рядом без ордеров. В протоколы обысков заносили совсем не все изъятое, когда эти протоколы вообще составлялись. Вдобавок, еще и яростно избивали обвиняемых во время допросов. Евреев – с соответствующими комментариями.

Через несколько месяцев, когда Харьковскую губернию оккупируют войска Добровольческой армии, информацию о бесчеловечных пытках и ограблениях под видом обысков подтвердят и деникинские следователи. Но советских читать интереснее. Они копнули глубже — проверили еще и делопроизводство.

Там тоже наблюдался сплошной беспорядок. Целая куча имущества, хранившегося в комнате вещественных доказательств, не была занесена в книгу учета. А из того, что в ней фигурировало, чекисты смогли продемонстрировать не все.

То же самое и с кассовой книгой: "Часть израсходованных денег не была проведена по книге, а часть полученных не была заприходована… Кроме того, из кассы были выданы деньги, а расписание в их получении не оказалось".

Уездные "держанцы" не слишком беспокоились о формальностях. Как показал торговец Лев Фрумкин, обыск у него производился по интересной схеме. Сначала составляли протокол, куда заносили серебряную мелочь, а потом, уже не записывая, клали в собственные карманы более ценные вещи.

18 февраля 1919 года, не удовлетворившись отобранным, "рыцари революции" потащили Фрумкина в ЧК. Там, используя "методы физического воздействия", из него выбили информацию о местонахождении тайника с деньгами. И к серебряным и золотым изделиям добавили еще и сорок тысяч наличными. На чем и сгорели.

Деньги принадлежали брату Фрумкину — члену Орехово-Зуевского Совдепа, который приехал в Сумы покупать продукты. Хочешь-не хочешь, а на такое ревком должен был отреагировать: утром 19-го в ЧК прибыл работник отдела юстиции Израилевич. Уже предупрежден супругой Фрумкиной о том, какими именно возгласами сопровождалось избиение ее мужа.

В вестибюле ЧК Израилевич встретил родню еще нескольких арестованных. Они подтвердили слова Фрумкиной: ужасно бьют, требуют денег, называют "жидами". После чего Израилевич вызвал члена ревкома Боровского, который добился разрешения зайти в камеру.

Увиденное там заставило последнего ходатайствовать о немедленном создании следственной комиссии при уездном ревкоме. И уже через неделю, 25 февраля, она пришла к выводу, что "на третьем этаже здания Уездного Совета, в одной из комнат, занимаемых Чрезвычайной Комиссией, сотрудники последней при допросе арестованных подвергают их истязаниям".

Вывод был сделан на основании нескольких актов медицинского осмотра, которые людям со слабыми нервами лучше не читать: поломанные носы и ребра, отшомполованные спины, перебиты барабанные перепонки.

Но на большее, чем отстранить от должности главу уездной ЧК Шестакова, сил у местных властей не хватило. Потому и вызвали товарищей из Харькова.

17 марта в Сумах высадился очень серьезный "десант". Кроме упомянутого выше Файна, представлявшего наркомат юстиции, был еще инструктор Всеукраинской ЧК Векслер, представитель ЦК КП(б)У Резников и товарищ Бубенцов от губкома.

Но на следующий день следствие пришлось притормозить: "вспыхнули беспорядки на почве недовольства мобилизацией унтер-офицеров". Допрашивать стало некого, ибо "сотрудники ревизуемых учреждений были мобилизованы для борьбы с восставшими". Иными словами, Советскую власть защищали те, кто ее же и компрометировал.

К примеру, отряд при железнодорожной ЧК наполовину состоял из криминального элемента. Охнули следователи, когда начали проверять анкеты: грабители, хулиганы, конокрады. Самым оригинальным можно было считать чекиста Захара Мельника, попробовавшего когда-то царскую тюрьму "за кровосмешение".

Беспорядки подавили в течение суток, использовав весьма действенное средство: взяли заложниками 50 "буржуев" и пообещали их расстрелять в случае повторения "контрреволюционной попытки".

Но наладить столь же быстро деятельность правительственной комиссии не удалось. Не торопился народ нести жалобы на чекистов! 20 марта харьковские следователи вынуждены были констатировать: "Присутствие сотрудников ЧК настолько устрашающе действует на терроризированное им население, что оно, несмотря на объявление, опубликованное в газете, не решается делать заявления на преступные действия сотрудников ЧК".

Потому решительность проявили следователи. Ради "чистоты эксперимента" отправили под конвоем в харьковскую каторжную тюрьму 17 сотрудников уездной и железнодорожной ЧК. После чего словно плотину прорвало: нарисовалась целая толпа пострадавших.

Единственное, чем могли утешиться почтенные харьковские гости, так это принципиальным интернационализмом сотрудников ЧК. Оказалось, что били они и грабили не одних евреев. У лавочника Ивана Маслова, например, забрали одиннадцать тысяч сигарет, тридцать тысяч сигар, пятнадцать бутылок шампанского.

У гражданки Веры Косиковой, несмотря на то, что она была членом КП(б)У, без каких-либо квитанций и объяснений изъяли швейную машинку, одежду, белье и ботинки. А нашлось все это у вполне беспартийной горничной гостиницы "Марсель" Анастасии Тундуковой, любовницы чекиста Кирилла Синякова. Который, кстати, стал рекордсменом по количеству предъявленных обвинений целых шесть. От пыток задержанных до пьянства.

Однако и у таких "героев" оказалась целая толпа защитников. В органы власти бурным потоком полились ходатайства об увольнении арестованных.

Партийная ячейка села Яструбино, например, ужасно переживала судьбу чекиста Марка Галуштенко, "истинного борца за будущую светлую жизнь". Хотя тот "достаточно изобличался в истязании арестованных Фрумкина и Виленских, которых он при истязании называл "жидами".

Может бы и простили провинциальным "дзержинцам", учитывая их революционные заслуги, между прочим, вполне реальные. Но из-за этого "оскорбления словом" дело Сумской ЧК попало под особый контроль наркома юстиции УССР. И Александр Исакович Хмельницкий захотел сделать из нее показательный процесс: "В целях поднятия престижа власти… заслушать по месту совершения преступлений".

Для этого 4 июня 1919 тринадцать из семнадцати арестованных чекистов отправили обратно в Сумы. Еще четырех выпустили под подписку раньше. Не из-за чьего-либо ходатайства, а за оригинальность: в отличие от других, под следствие они попали впервые. А вся другая чекистская рать, как оказалось, до этого имела проблемы с законом.

Удалось ли запланированное Хмельницким шоу, неизвестно: приговор по делу отсутствует. В свою очередь мы знаем, что вторая часть наркомовского приказа — "продолжить следствие в целях привлечения соучастников", его подчиненные выполнить не смогли. Хотя и пытались: 9 июня 1919 правительственная комиссия приняла постановление об аресте еще одиннадцати сумских чекистов. Вот только все они успели к тому времени накинуть пятками.

А очень скоро охотиться за "рыцарями революции" уже начала деникинская контрразведка. Значительно более тщательно и без лишних формальностей.